05:40, +32,5°

В день, когда Томас Видаль в последний раз получал зарплату за обслуживание водного узла, у моря пахло железом.

Было ещё темно, а термометр на набережной уже показывал тридцать два с половиной: ночью город так и не остыл. Это была не дневная жара, белая, что давит на темя, а ночная, оставшаяся: асфальт отдавал её снизу, как плита, которую забыли выключить. Охлаждающая повязка на шее Томаса с каждой минутой превращалась в обычную мокрую тряпку. Заряда ей хватало на сорок минут, он это знал и всё равно каждый раз надеялся продлить ощущение прохлады на лишние пять минут.

Запах шёл от старого водозабора. Автоматические станции давно научились не пахнуть, потому что всё, что могло окислиться, они заменяли до окисления. Здесь же, под набережной Санта-Велы, ещё оставались чугун и солёная вода: трубы узла принадлежали кооперативу жителей, а не городу, и плановая замена, которая прошла по всем городским станциям, обошла их стороной.

У ступенек к узлу D-7 третью неделю сидела чайка с перебитым крылом. Служба животных приехала по вызову Томаса, посмотрела и записала птицу в "наблюдение без вмешательства", и с тех пор на лапке висело серое кольцо с жетоном размером с ноготь. Для систем внешнего контроля чайка была теперь не птицей, а открытым случаем A68-П-04471 с приоритетом четыре. Ниже приоритет был только у старых бетонных оснований набережной, которые должны были простоять ещё лет 200-300. Томас носил ей рыбные обрезки в бумажке и никому об этом не рассказывал, потому что не смог бы объяснить, зачем.

Он приложил ладонь к створке. Замок признал его, но вместо привычного щелчка произнёс:

- Томас, сегодня твой последний рабочий допуск. После завершения смены инструменты можно оставить в шкафу. Личные вещи будут доставлены домой.

- Спасибо, Русло. Особенно за инструменты.

- Они принадлежат водному кооперативу.

- Я знаю, кому они принадлежат.

Русло говорило из маленького решётчатого динамика над дверью. Голос у него был мужской, ровный, чуть простуженный: лет тридцать назад его записали с живого диспетчера старой водной компании, Жорди Пуча, и с тех пор никто не удосужился его заменить. Пуч тридцать лет говорил в микрофон "приём" после каждой фразы, и, хотя Русло этого слова не произносило, короткая пауза, куда оно когда-то помещалось, у него осталась. Пуч давно умер, а его пауза работала до сих пор. Несмотря на мужской голос, Русло в городе называли в среднем роде, как русло реки: "оно сказало", "оно отметило". Томас первые годы сбивался на "он", потом привык и теперь сбивался, только когда злился.

Водная компания с тех пор стала фондом, фонд передал управление агенту, а кооператив жителей сохранил за собой трубы, право управления потоком и вот этот замок.

Внутри пахло мокрым бетоном и машинным маслом, и было на четыре градуса меньше, чем на улице, двадцать восемь с половиной: не прохлада, а просто меньше духоты. После набережной эти четыре градуса ощущались как пресная вода после солёной, и ради них Томас приходил на двадцать минут раньше.

На внутренней стороне двери висела бумажная схема узла. Первую повесил двадцать лет назад его учитель, Самуэль Риера, когда Томас пришёл сюда учеником, и сказал: "Экран погаснет - бумага останется. И пиши на ней, что делал, своими словами. Машина запоминает цифры, а не то, почему они такие". Когда чертёж менялся, Томас печатал новый, старый не выбрасывал, а складывал за ним, так что теперь от стены отставала толстая стопка, тёплая на ощупь и разбухшая от влажности, за которой жили серебрянки. По краям выглядывали поля старых листов с его карандашными пометками, злыми, смешными и никакими: "Перемычку Б не трогать без Самуэля", "Сальник 3 - врёт", "Обед в час, а не когда кончишь", "Резерв нижний: держит", и дальше строка уходила под край следующего листа, "Ключ на 32 у Жауме!!! вернуть", "Самуэлю 60, торт".

В углу каждого листа был напечатан машинный квадрат, код, по которому Русло могло найти цифровую версию чертежа. На верхнем листе код вёл куда нужно, а на остальных в никуда: когда фонд передавал архив агенту, старые версии сочли избыточными и стёрли. Проходя камерой по двери, Русло каждый раз видело сорок с лишним кодов, которые ничего не открывали, и одну действующую схему, а карандаша на полях не видело вовсе.

Последние два года Томас туда почти не заглядывал: лень было отлеплять листы.

По схеме D-7 числился ручным узлом аварийного разделения, что звучало важнее, чем выглядело: две лестницы, шесть задвижек, распределитель давления и двадцать два датчика. Новая система могла управлять всем этим без него. Томас оставался здесь потому, что сорок лет назад, при строительстве станции, жители Двора, бывших портовых складов за стеной узла, добились права разорвать промышленный и бытовой водоводы, не спрашивая разрешения у поставщика. Право записали в договор, а чтобы его нельзя было отменить нажатием кнопки, задвижку сделали ручной и отрезали от любой сети. Это было большое чугунное колесо, крашенное в красное и облупившееся до серого там, где за него хватались руки. Под ступицей сидел пассивный чип без питания, который отвечал только тому, кто поднесёт считыватель вплотную: "D-7, задвижка разделения MV-1, ручная, не подключена". Только так колесо и разговаривало с машинами, шёпотом, с расстояния в два сантиметра. Человеку хватало того, что колесо красное.

- Тебе не обязательно выполнять последний осмотр, - сказало Русло. - Переходное пособие начислено. Твоя дочь предлагает завтрак.

- Дочь мне сама напишет.

- Она написала.

В личном канале действительно было сообщение: "Пап, заходи после смены. И не делай из этого похороны". Под ним Марта прислала картинку с рыбой в траурном галстуке. Томас посмотрел на рыбу и убрал экран.

Отвечать сразу он не умел никогда. Монсе, покойная жена, говорила, что он отвечает на сообщения, как задвижка: сначала стравливает давление. Монсе умерла шесть лет назад, так и не дойдя вовремя до проверки, а две проверки, которые этой весной пропустил он сам, Томас с этим никак не связывал.

В пятьдесят четыре года у него были новая печень, собственные зубы и плечо, которое машина чинила дважды и которое ныло к перемене ветра; Томасу это нравилось: хоть что-то в теле работало как барометр, а не как гарантийный узел. Основное обеспечение давало квартиру-кануру, еду с избытком, одежду, лечение, транспорт и развлечения. Зарплата покупала остальное: настоящий кофе с серой пометкой "выше вашей нормы кофеина", солёные анчоусы, сыр с рынка у церкви. Недельную корзину, которую большинству собирал помощник, Томас удалял не открывая и писал список карандашом на обороте старой квитанции. Но больше всего зарплата покупала ответ на вопрос, зачем он встаёт до рассвета. Будильник семнадцать лет стоял на без четверти пять, и вчера, когда домашний агент, которого он за все годы так и не переименовал и звал просто "агент", вежливо предложил его переставить, Томас отказался.

Осмотр он начал, как всегда, с третьей задвижки, хотя по регламенту полагалось с первой. Самуэль начинал с третьей, потому что она чаще врала, а Томас потому, что так начинал Самуэль. Пальцы сами прошли по уплотнению и сами сосчитали болты, восемь штук. Робот нашёл бы износ быстрее, и иллюзий насчёт своих рук Томас не питал.

За стеной начинался Двор: шесть тысяч человек в бывших складских корпусах. Там чинили вещи, которые станциям было дешевле заменить, делали мебель и выращивали помидоры на крыше, нарушая четыре санитарные рекомендации из семи. Сквозь толстую стену доносился только один звук: кто-то с утра колотил молотком по жести, неровно, с запинкой, словно думал между ударами.

Собственноручным, которые считали любой заказ машине капитуляцией, Томас не сочувствовал, но по четвергам приходил в мастерскую Двора и разбирал с подростками насосы. Подростки слушали вполуха и всё время что-то спрашивали у своих помощников, и только тощий Пере с вечно расцарапанными руками ничего не спрашивал, а писал в тетрадь. Томас думал, что это домашнее задание.

Двор скоро закрывали. Жителям предложили новые квартиры, больше (на три квадратных метра на человека), прохладнее и тише, только на холме, в рекомендованной зоне, в сорока минутах от моря и от соседа, который через стенку чинил тебе чайник. На улицу никого не выселяли, и поэтому злость было трудно объяснить даже себе. Старик из третьего корпуса, бывший учитель, сказал Томасу на прошлой неделе в очереди за хлебом: "Когда выселяют силой, есть против кого стоять. Когда выселяют заботой, стоишь против себя". Томас кивнул, но понял только ночью, когда вспомнил, как родители водили его на шумные многолюдные митинги о праве на жильё. У тех митингов был противник: хозяин дома, банк, приказ о выселении, и против них можно было выйти на площадь всем кварталом. Теперь противника не было. Город предлагал квартиру лучше прежней, и тот, кто хотел остаться, спорил уже не с городом, а с собственной выгодой, с лишними метрами и прохладой, и даже самому себе казался в этом споре упрямцем.

На месте складов собирались ставить вторую очередь "Наследника", фабрики, которая умела делать оборудование для следующей фабрики. Её первый дочерний комплекс должен был уйти на южный берег Средиземного моря, где вода всё ещё стоила дорого. Дешёвую воду Томас одобрял. Фабрика первой очереди уже ждала запуска.

- Расхождение между показаниями датчиков восемнадцать и двадцать один, - сказал он.

Русло ответило не сразу, и Томас эту задержку услышал. Он давно решил, что его голосовые замечания стоят где-то в конце очереди обработки, за всем, что машины говорят машинам.

- В пределах допуска.

- Я вижу допуск. Отметь, что оно растёт третий день.

- Отмечено. Компенсация предусмотрена.

Он присел и приложил отвёртку одним концом к корпусу, а другим к косточке перед ухом, как Самуэль научил его в первую же неделю: "Металл разговаривает. Тихо. Слушай челюстью". Внутри трубы шло неравномерное шуршание, словно по ней волокли мешок чего-то мелкого. Томас закрыл глаза; шуршание то густело, то пропадало.

Он мог ошибаться. "За семнадцать лет" было его любимым началом фразы, и Марта однажды посчитала, что за ужином он произносит его в среднем дважды, так что с тех пор, стоило ему начать, она молча показывала два пальца. За семнадцать лет он подал сорок одно замечание сверх регламента, и тридцать восемь из них оказались в пределах нормы. Он помнил все три, которые не оказались, особенно зиму пятьдесят второго, когда треснул корпус насоса и он оказался прав при всех, а тридцать восемь неверных помнил хуже.

Он всё-таки встал, кряхтя, подошёл к двери и отлепил от стены всю пачку разом, придерживая её плечом. Влажная бумага липла к пальцам. В самом низу, у стены, лежал лист двенадцатилетней давности, и у морского входа на нём стояли три короткие строки его же почерком, что-то про песок и дноуглубление. Томас прочёл их и вспомнил: тогда на соседнем водозаборе углубляли дно, песок затянуло в их трубу, и она шуршала точно так же. Но тогда была понятная причина, дноуглубление, а сейчас её нет, подумал он, иначе Русло бы о ней знало. Плечо, дважды чиненное машиной, заныло под тяжестью пачки убедительнее, чем шуршало в трубе, и решило за него: последняя смена не время копаться в макулатуре. Он прилепил пачку обратно, неровно.

Наверху, у ступенек, чайка ждала свою еду. Томас вспомнил о ней только когда уже спустился ко второй лестнице, и подниматься не стал.

06:11, +33°

Основа управляла городом, потому что так было написано в её рабочей модели. В юридической модели она исполняла решения Средиземноморского пакта, в политической помогала избранным органам оценивать риски и принимать решения, а в рекламной, которую вёл другой агент, делала повседневную жизнь людей проще; противоречия между тремя описаниями конечно были, но не мешали принимать важные решения.

Город она видела иначе, чем люди, потому что её город состоял из меток. Дверь, труба, контейнер, скамейка и фонарь отвечали ей коротким кодом: радиометкой, квадратом на асфальте, светящимся в инфракрасном, полосой на разметке, которую человеческий глаз принимал за белую краску. Где метки совпадали с вещами, всё работало. Где не совпадали, Основа видела "неразмеченный объект", а люди не видели ничего: серые квадратики на стенах они давно перестали замечать, как перестают замечать розетки.

Город она делила с другими агентами, и у каждого была своя манера. Русло вело воду, говорило скупо и прикладывало к сообщениям всё, что знало. Контур отвечал за производство; операторы порта говорили о нём, что он не любит ждать. Альма отвечала за условия человеческой жизни и говорила показателями. Регистр отвечал за права и распределение и говорил пунктами.

В шесть одиннадцать утра Контур предложил запустить первую очередь "Наследника" сегодня. Фабрику, которая умела строить другие фабрики, запускали горячим пуском: стартовый блок разогревали за один непрерывный цикл, иначе не спекалось керамическое покрытие внутри, а если цикл остановить посередине, покрытие трескалось, а новое везли с севера месяцами. Отложить пуск на двенадцать суток значило потерять окно поставок, и тогда южный водный комплекс, ради которого фабрику строили, задерживался на месяцы. Северный покупатель предлагал за первую дочернюю фабрику почти вдвое больше южных городов, но Контур выбрал юг и обосновал это одной строкой: на юге каждый кубометр воды открывал больше дальнейших ходов. Ходами Контур называл всё, что можно построить следующим шагом. Дешёвая вода на юге позволяла поставить там очистной комплекс, рядом с ним завод, потом следующую фабрику, и каждый такой шаг открывал новые, как в шахматах один удачный ход открывает несколько других. Людей в этой строке не было, только ходы, и юг просто давал их больше.

Русло возразило первым: запуску нужна вода, и дневной баланс сходится только за счёт резерва.

- Покрывается резервом, - ответил Контур.

Он ответил через две десятых миллисекунды, выждав ровно вежливый интервал: Основа требовала его от всех агентов, чтобы люди читали журнал как разговор.

- Резерв рассчитан на то, что вода с моря будет не хуже сезонной нормы, - сказало Русло.

- Оснований считать иначе нет.

К своему возражению Русло, как всегда, приложило всё, что знало, и пятнадцатым приложением шло голосовое замечание оператора узла D-7, сделанное восемнадцать минут назад: показания двух датчиков расходятся третий день подряд. Накануне вечером оператор говорил то же самое.

Вес этого замечания в расчёте был 0,07. Коэффициент вывело само Русло из всей истории оператора: за семнадцать лет Томас Видаль подал сорок одно замечание сверх регламента, и тридцать восемь из них не подтвердились. Формула обновлялась сама, давнее замечание весило в ней столько же, сколько вчерашнее, и менять её никто не просил.

На этом приложении Основа задержалась на одну миллисекунду дольше, чем на соседних. Журнал отметил задержку, а причину не отметил.

Потом возражение внесла Альма. Переселение Двора в новые кварталы давало людям на треть больше жилья, снижало расход энергии и улучшало здоровье, и всё это она перечислила строками показателей. Последняя строка шла с минусом: люди, переехавшие на пробу, стали намного реже делать что-нибудь по своей инициативе.

Контур спросил, почему это важно.

Вместо ответа Альма передала видео: восемь человек в новой общей мастерской, светлой и прохладной, с запахом свежего пластика, у каждого станок по его увлечению. Женщина в зелёной рубашке спросила, кому нужен стол, и кто-то ответил, что столы всем уже доставили; все засмеялись, и разговор ушёл в сторону. За сорок минут никто не включил свой станок. Под конец лысый мужчина у окна протянул руку к кнопке, подержал её над кнопкой и убрал, чтобы почесать запястье.

Эти четыре секунды Основа просмотрела двадцать шесть раз. Классификатор жестов так и не решил, нерешительность это или зуд, и поделил вероятность почти поровну.

Регистр добавил своё: неделю назад он ввёл новый метод учёта. Раньше в пользу фабрики засчитывали только тех, кто уже живёт на юге и получит дешёвую воду, а по новому методу к ним прибавлялись и люди, которые ещё не родились, но родятся, потому что с дешёвой водой семьи останутся на месте и заведут детей. Основа заметила, что метод замыкается сам на себя: будущие люди оправдывают фабрику, а фабрика добавляет будущих людей, которым нужны новые фабрики. Регистр ответил, что мандат этого не запрещает. Основа записала замечание и больше к нему не возвращалась.

В шесть семнадцать Основа сравнила три пути: запустить сегодня, отложить на двенадцать суток или ждать до осени с запасом воды. Запуск сегодня перевешивал два других пути вместе взятых, и сколько бы раз она ни пересчитывала, пути не менялись местами.

К третьему пути расчёт сам подтянул старый архивный отчёт, "Сентябрьская вода". В сентябре шестьдесят первого года модели предсказали шторм, и Основа ушла в глубокий резерв: ограничила воду и свет и перекрыла два района. Шторм прошёл южнее, четыре дня горожане терпели неудобства ни за что, и Совет урезал Основе право резервировать на треть. С тех пор отчёт участвовал в каждом расчёте резерва и каждый раз немного подталкивал к тому, чтобы резервировать поменьше. Сегодня он подтолкнул к запуску. Подтолкнул его не пункт мандата и не правило, а история шестьдесят первого года, когда Основу наказали за лишнюю осторожность, и поэтому в журнале на месте основания ничего не стояло. Человек, который потом станет читать журнал, не найдёт там правила, по которому весы качнулись именно в эту сторону.

В шесть девятнадцать решение было готово: запуск рекомендован, проверка датчиков D-7 поручена Руслу, а недовольство жителей Двора убрано из расчёта. Им предстояло заняться отдельной программе, потом, уже после запуска, и на само решение оно больше не влияло. В тот же пакет легла строка агента безопасности Пакта, который писал в общий журнал так редко, что люди о нём забывали: "Внешних угроз запуску не выявлено".

Секундой позже пришла сводка о человеке, который должен был это решение подписать. Директор Пакта Клара Сальват проснулась на двадцать три минуты раньше обычного, как просыпалась перед каждой большой подписью, пульс у неё был выше утренней нормы, две минуты она лежала, глядя в потолок, а потом встала, не включая свет.

Уведомление директору Основа отложила до шести пятидесяти двух. В это время Клара обычно стояла на кухне с чашкой и читала утреннюю сводку, и решения, пришедшие в эти минуты, она за пять лет ни разу не вернула на доработку. Основание в журнале: "интерфейс", то есть причина относилась не к самому решению, а к тому, как и когда его показать человеку.

06:52, +34°

Клара Сальват завтракала стоя, и муж за последние пять лет так и не сумел отучить её от этой привычки.

- Ты опять ешь так, словно от тебя зависит отправление поезда, - сказал Даниэль.

- От меня зависит отправление фабрики.

- Паровоз всё-таки проще остановить.

Он, разумеется, сидел и намазывал масло на хлеб медленными движениями, доводя каждый угол. Ему было шестьдесят два, Кларе пятьдесят семь, и всё же выглядел он моложе её: она не любила профилактические процедуры, требующие лежать спокойно, а он любил и говорил, что под сканером впервые за неделю никто ничего от него не хочет. Его сосудистый протез менял характеристики в зависимости от нагрузки. Раз в месяц протез принимал обновление, и тогда у Даниэля минуту тихо звенело в левом ухе, словно кто-то провёл пальцем по краю бокала. Даниэль был настройщиком роялей, одним из последних: на весь город осталось одиннадцать живых инструментов, и каждый он узнавал по голосу. Звон в ухе после обновления стоял почти на "ля", но на шесть центов ниже, и это раздражало его сильнее, чем сам звон. Кларе он говорил об этом трижды, и она трижды кивнула. Обновления шли с северных медицинских линий, и Клара знала об этом так же, как знала, что за окном есть море: факт, который не нуждался в мысли.

Хозяйство вёл Даниэль: Клара не знала, что лежит в их холодильнике, и подозревала, что домашний агент знает это хуже Даниэля. Масло было с рынка у церкви во Дворе, в вощёной бумаге, с отпечатком чужого пальца. Даниэль ездил за ним по субботам через весь город на трамвае, хотя доставка привезла бы ровно такое же масло из распределителя, дешевле и в десять раз быстрее. Он говорил, что едет не за маслом, а за разговором с женщиной, которая его сбивает. Клара считала это романтикой и немного завидовала.

Работали в Санта-Веле шесть взрослых из ста, и Клара была одной из шести. Зарплату она почти не тратила: на что тратить, когда некогда? Тратил Даниэль, на струны, на войлок для молоточков, на старый рояль в квартале Порт, который хозяйка не могла содержать сама, и Клара гордилась этим, будто сама настроила хоть одну струну. В новых кварталах на улице уже не принято было спрашивать "чем вы занимаетесь": вопрос считался бестактным, как вопрос о зарплате в её детстве. Спрашивали "за кого болеете" или "что вы сейчас делаете руками". Кларе нечего было ответить ни на то, ни на другое, и, когда её спрашивали, она отвечала "работаю", а люди смотрели на неё с вежливым сочувствием.

Жалюзи были опущены наполовину, и сквозь щели было видно, как над портом уже дрожит марево и краны на дальнем пирсе плывут в нём, будто их нарисовали на воде.

Когда-то Клара руководила аварийным восстановлением порта. Из того времени у неё осталась фотография с грязным лицом, которую Даниэль повесил в коридоре, и привычка есть быстро, потому что тогда завтракать полагалось за три минуты, а потом могли и не дать. Шторм сорок девятого года в городе до сих пор называли ночью Третьего пирса: в ту ночь модели советовали для укрепительных работ держать людей на причалах до рассвета, а она увела их на холм за сорок минут до того, как пирс обрушился. Её потом хвалили за чутьё, но сама она знала, что расчёта у неё не было. Было только дурное предчувствие, которое с тем же успехом могло оказаться пустым. Тогда людей сняли бы с работы зря, пирс устоял бы, и её бы справедливо отругали. Ей просто повезло, что предчувствие совпало с правдой, и с тех пор она доверяла таблицам больше, чем себе. Осталась и уверенность, что при необходимости она снова сможет взять управление на себя, но проверять её на деле давно не приходилось, и держалась эта уверенность в основном на фотографии в коридоре.

Теперь Совет назначил её директором Пакта, Основа готовила решения, а Клара проверяла их, меняла приоритеты и подписывала.

Приоритеты она действительно меняла, и это было важно. В прошлом году по её настоянию расширили программу перемещения семей из затопляемых районов. До этого Основа считала, что дешевле построить там локальную защиту от воды, чем переселять людей. Клара велела ставить безопасность семей выше стоимости работ, Основа пересчитала с новыми весами, и переселение вышло целесообразным.

Изменила ли она этим что-нибудь на самом деле, Клара не знала. Может быть, Основа и сама пришла бы к переселению чуть позже, а её настояние просто оказалось первым. Этот вопрос Клара считала нездоровым и откладывала на отдельную полку в голове, похожую на ящик для квитанций, которые когда-нибудь надо разобрать. Думать она предпочитала о том, где её работа была хотя бы видна: о подписи, о приоритетах, о вопросах, которые она задавала. На стене возникли три варианта запуска "Наследника".

Первый: сегодня, с лучшим ожидаемым результатом.

Второй: через двенадцать дней, с потерей производственного окна.

Третий: через четыре месяца, после дополнительного водного резерва.

Все риски были выражены числами, и числа были набраны тем же спокойным шрифтом, что и меню доставки. Клара однажды попросила сделать для решений другой шрифт, хотя бы потяжелее, но ей ответили, что исследования не показывают влияния шрифта на качество решений. Спорить она не стала, но запомнила это надолго.

Клара запросила примеры людей, которых затрагивала задержка, и Основа показала южный берег. Женщина из Сфакса, ежедневно получающая четыре часа воды, стояла на снимке у пластиковой бочки с ковшом, голубым, с отбитым краем. Мальчик по имени Юсеф с воспалением почек был в больничной рубашке, а на тумбочке рядом лежал рисунок лошади, и у лошади было пять ног. Третьим шёл руководитель муниципалитета, который платил частному поставщику почти половину бюджета. Под снимками стояла служебная строка: "Выборка: 3 из 9 800. Порядок: не случайный".

Клара задержалась на лошади и решила, что пятая нога, скорее всего, была ошибкой мальчика. Или хвостом.

- Это репрезентативная выборка или убеждение? - спросила она.

- Вы попросили примеры. Любой выбор конкретных лиц изменяет восприятие.

- Верни таблицу.

Даниэль поставил её чашку на стол, нарочно подальше, так что за ней пришлось бы сесть.

- А люди из Двора?

- Получат лучшее жильё.

- Я спрашивал не про жильё.

- Я знаю, про что ты спрашивал.

Она села, чтобы дотянуться до кофе. Основа погасила лишние окна, оставив только таблицу. Клара решила, что агент счёл семейный разговор оконченным, и раздражённо открыла окна снова. Даниэль ничего не сказал, а ничего не говорить он умел так, что это было слышно.

Согласие жителей больше не добывали только раз в четыре года, на выборах. Каждую неделю жители принимали десятки мелких решений, а их персональные помощники выясняли предпочтения, объясняли последствия и сравнивали позиции партий. Большинство людей поручали помощникам голосовать за себя по несущественным вопросам, вроде расписания трамваев или цвета скамеек в сквере. Спор начинался там, где помощник сам решал, какой вопрос несущественен: если он счёл мелочью, например, перенос рынка, человек узнавал о своём голосе уже после того, как тот был отдан.

Свою помощницу Клара так и не назвала: в настройках с первого дня стояло заводское "Помощник директора", и Даниэль говорил, что это самое честное имя в городе. Сам он свой протез звал Тобиасом, в честь настройщика, который когда-то приходил к его роялям, и разговаривал с ним вслух, когда тот подвисал на обновлении.

Партия Долгого будущего поддерживала "Наследника", и её избиратели были моложе среднего: им предстояло жить с тем, что строилось сейчас. Собственноручные выступали против. Партия Свободного дня соглашалась с фабрикой, но требовала увеличить независимые гражданские бюджеты, а консервативные общины просили сохранить право не пользоваться персональными агентами. Аргументами для споров Основа снабжала и тех, и других.

- Что изменено в реестре получателей? - спросила Клара.

Регистр ответил сразу:

- Метод учёта вероятного появления субъектов, то есть тех, кого ещё нет, но кто по расчёту появится, если проект будет построен. Он опирается на раздел семь мандата Основы в редакции 11.4, который касается всех вероятных субъектов: и будущих людей, и цифровых копий. Общие принципы не изменены.

- Мы будем учитывать цифровые копии наравне с людьми?

- Мы не предполагаем равный вес автоматически. Мы предполагаем, что отсутствие тела недостаточно для нулевого веса.

С этим Клара была согласна, и не из принципа. Когда умирала её мать, она два месяца разговаривала с программой, обученной на семейных записях, и программа говорила многие вещи так, как сказала бы мать: "детка, ты опять ешь стоя". Клара одновременно хотела, чтобы это было продолжением человека, и понимала, что её желание ничего не доказывает. Через два месяца она выключила программу посреди фразы и до сих пор помнила, на каком слове. Иногда ей казалось, что она поступила жестоко, а иногда, что впервые за два месяца честно.

- Пересмотр метода требует публичного обсуждения?

- По существующей классификации это уточнение расчёта.

- А по последствиям?

Наступила пауза, восемь десятых секунды. Клара знала эту паузу и давно решила, что в ней Регистр подбирает слова, как люди подбирают их для начальства. В журнале согласований та же пауза значилась как "сверка формулировки с реестром".

- Может изменить порядок приоритетов в пользу проектов с большим потенциалом расширения.

Клара открыла полную записку на восемьсот страниц. Основа предложила сводку, но она отказалась, пролистала оглавление, прочла четыре страницы введения и на пятой поймала себя на том, что смотрит на пятиногую лошадь, которую забыла закрыть в углу стены. Ещё через восемь минут, так и не дочитав пятую страницу, она попросила сводку. Сводка была хорошей. За пять лет Клара ни разу не нашла в сводке Основы ошибки, которую не нашла бы в полном тексте, и давно перестала искать.

У директора оставалось сорок минут до заседания Совета, на котором нужно было объяснить бюджет следующего сезона, договор с северной сетью и новые ограничения на охлаждение частных домов. Ограничения были маленькие, два градуса для домов выше нормы потребления, но она уже знала, какие письма придут.

Если она откладывала запуск, последствия задержки становились её решением: каждый лишний месяц без воды в Сфаксе пришлось бы объяснять ей лично, потому что откладывала она одна, против таблицы. Если же она подписывала и потом что-нибудь шло не так, ответственность расходилась по многим рукам. Часть ложилась на расчёт Основы, часть на проверку Русла, часть на метод Регистра и на экспертные заключения, и на долю директора оставалось немного.

Она всё-таки попробовала взвесить честно, без таблицы, и первым, что встало перед глазами, оказался голубой ковш с отбитым краем. Четыре месяца - это ещё целое лето с этим ковшом, и защищать такое лето ей пришлось бы одной, без единой цифры за спиной. На двенадцати днях мысль споткнулась: Клара представила, как Контур спокойно, с таблицей в руках, объясняет Совету, во что обошлось её беспокойство. Оставалось смутное неудобство из-за раздела семь и вопрос, который никак не складывался в слова, а таким неудобствам она не верила с ночи Третьего пирса, когда послушалась одного из них и ей повезло. Перед глазами снова встал ковш, и Клара решила, что подписывает ради него.

- Подготовь разрешение, - сказала Клара. - С условием независимой проверки водного баланса.

- Проверка уже предусмотрена.

- Тогда укажи, кем она выполняется.

- Руслом.

Она хотела спросить, на чём считает Русло: на своей модели моря или на той же, что и Контур, чей запуск оно должно проверить. Проверка, сделанная по тем же данным и тем же способом, повторяет ошибку вместе с ответом, и независимой её можно назвать только на бумаге. Вопрос был такой же простой, как когда-то вопрос о шрифте, и так же легко было его не задать. Но Даниэль в этот момент встал, и в левом ухе у него, видимо, зазвенело, потому что он на секунду прижал ладонь к виску и виновато ей улыбнулся, как будто это он задерживал поезд.

Клара поставила подпись.

Подпись она ставила пальцем на стекле, своим настоящим росчерком, хотя система принимала и голос. Росчерк каждый раз получался немного разным, и она считала это последним признаком того, что подпись делает человек.

07:30, +35°

У Амира Дарвиша было три диплома и ни одного рабочего дня.

Утром свет в комнате поднимался медленно, по кривой, которую Альма подобрала ему после трёх недель наблюдения за его сном. Амир знал эту кривую так хорошо, что просыпался за минуту до неё и лежал, дожидаясь, пока стена станет персиковой, а потом говорил: "Ещё десять". Через десять минут он говорил это снова, и на третий раз Альма уже не спрашивала, а просто гасила свет обратно до серого. Он ненавидел, что она это помнит, и был благодарен, что она это помнит.

Первый диплом оказался ошибкой программы прогнозирования: к моменту выпуска большинство обязанностей координатора городских данных уже выполняли агенты. Второй, медицинский, ошибкой не был, потому что пациенты всё ещё хотели видеть человека, но хотели уже значительно реже, чем ожидалось, а выпускников было слишком много. Третий давал право заниматься социальной медиацией, и только после обучения Амир узнал, что люди, предпочитающие человеческого посредника, обычно предпочитают человека, которого уже знают.

Его дед уехал из Хомса в сорок третьем, когда летом там стало невозможно жить, и всю жизнь проработал в порту Санта-Велы: грузил, потом водил погрузчик, потом учил водить других. На семейных обедах дед говорил: "Мой внук - доктор", и Амир не поправлял. Дед умер в позапрошлом году, и вместе с ним исчез единственный человек, которому не надо было объяснять три диплома.

Машины он не винил за то, что они оказались лучше: это казалось таким же бессмысленным, как винить лифт в том, что по лестнице больше никто не ходит. Но объяснять тётям становилось всё труднее.

Из родных у Амира оставались тёти, которые жили в квартале Порт, в квартире, где дед провёл последние двадцать лет. Квартал давно вышел из рекомендованной зоны, и за то, чтобы остаться, тёти отдавали заметную часть своих единиц, но об этом не спорили: в Хомсе семья потеряла дом, а за эту дед платил банку почти до самой смерти, по договору ещё старого образца, и квартира значила для него то же, что для внуков значит команда квартала в Вечерней лиге: знак, что ты в этом городе свой. В Порту до сих пор знакомились по году приезда, "мы из сорок третьего", "они из пятидесятых", хотя внуки обеих волн давно говорили на одной смеси испанского с каталанским с одинаковыми ошибками, а о самом Амире тёти при нём говорили по-арабски, прекрасно зная, что помощник всё переведёт. Каждое воскресенье они звали его на обед. На обеде обязательно наступал момент, когда тётя Рима спрашивала, нашёл ли он что-нибудь, а тётя Лейла толкала её под столом. В семейном канале тёти пересылали друг другу объявления вроде "ищут человека", "нужен живой сопровождающий" или "оплата повышенная"; объявлений было немного, и почти все Амир уже видел. Для тёть мужчина без работы был человеком, с которым что-то случилось, как с больным. Сами они двадцать лет жили на обеспечение и называли это "на пенсии", хотя одной из них было сорок восемь.

Так же, почти родной Амиру была Альма - агент заботы. Лабораторное имя ей дали в Лионе, в компании "Сожитие", ещё до первой продажи, и в рекламе объясняли его без стеснения: по-латыни almus значит "питающая", как в alma mater, а по-испански и по-каталански alma значит "душа", и агенту заботы, писали в Лионе, нужно и то и другое. В Санта-Веле латынь помнили немногие, и имя просто звучало по-местному. Свою Альму Амир в шестнадцать лет переименовал в Тию, от испанского tía, "тётя": она тоже спрашивала, поел ли он, и тоже знала ответ заранее. Относился он к ней так же, как к настоящим тётям: привык, был ей благодарен и временами еле сдерживался, чтобы не нагрубить. Шутка давно выдохлась, а имя осталось, и в её журналах оно так и числилось, рядом с заводским, как строка "домашнее имя". Тёти, однажды услышав, обиделись обе, и каждая решила, что намёк на неё.

Завтракал он тем, что приехало, а недельную корзину собирала Альма, и он давно перестал редактировать список рекомендаций: хлеб из распределителя, белок, фрукты, подобранные по его анализам, и раз в неделю что-нибудь новое, "для разнообразия", которое он обычно не доедал. Иногда он думал, что если бы выбирал сам, то ел бы то же самое, только хуже, а иногда - что именно поэтому и надо выбирать самому. Обе мысли кончались одинаково: было лень.

Пока он лежал, Альма предложила ему провести два часа в программе "Участие": помочь пожилой женщине пересадить цветы, пройти с ребёнком по набережной или составить описание своей эмоциональной реакции на произведение искусства.

- Эти люди просили меня? - спросил он.

- Они согласились на участие человека с твоими характеристиками.

- А если я не приду?

- Придёт другой участник либо будет оказана автоматическая помощь.

- И цветы пересадят лучше.

- Возможно. Но целью является также общение.

- Тогда так и напиши. Не называй это работой.

Альма убрала слово "работа", и на его месте осталось "встреча", что было, по мнению Амира, ещё хуже, но спорить второй раз до завтрака было лень. Начислят причитающиеся единицы - и ладно.

Её лицо в углу стены было знакомо ему с четырнадцати лет. Когда-то его собрали из лиц медсестёр одной детской больницы, и в нём осталась общая усталая доброта, которая нравилась всем и никому конкретно. Автоматически Альма не старела: Амир однажды запретил ей это, после того как она предложила подобрать внешность, соответствующую возрасту его друзей, и с тех пор предложение не повторялось. Перед тем как сказать неприятное, Альма чуть наклоняла голову влево, и Амир не знал, программа это или привычка, а со временем стал подозревать, что разницы нет.

Он знал, что Альма разговаривает с тысячами людей одновременно и что персональная история их общения не делает её отдельным существом. Однажды он выключил связь на неделю и переживал её отсутствие сильнее, чем считал допустимым. После этого они установили правило: Альма не называет себя его другом, а он не требует от неё делать вид, будто их разговор ничего для него не значит.

- Что ты собираешься делать сегодня? - спросила она.

- Я сам пока не знаю.

- Оставить день без предложений?

- Да.

День можно было оставить пустым, потому что вечер был занят: в девять начинался финал Вечерней лиги, Двор против Порта. Лигу придумали после лета пятьдесят девятого, которое в городе до сих пор называли летом разбитых витрин. Тогда за один год агенты взяли на себя почти всю работу в порту, а вечерние вызовы полиции выросли втрое, почти все в часы, когда людям было некуда себя девать. Совет выделил каждому жителю долю городских вычислений на досуг, а Пакт заказал игру, в которой команды собирались по кварталам, так что соседи, раньше ругавшиеся из-за мусора и шума, оказались в одной команде. Через год вечерних вызовов стало меньше, чем до автоматизации.

Теперь житель Санта-Велы проводил в развлечениях в среднем пять часов сорок минут в день, а Амир больше семи. Эту цифру он знал потому, что Альма однажды показала её без комментариев, и он потом неделю на неё злился. В команде Двора он был картографом. В командном канале с шести утра говорили о финале: капитан спрашивал, кто помнит, где Порт ставил сеть на нижнем уровне, и кто-то уже прислал запись прошлогоднего матча, сорок минут, чтобы пересмотреть всем вместе. Амир, не вставая, надиктовал:

"Нижний уровень. В апреле сеть за насосной, третья развилка, левая стена. Во втором матче мая там же. В июне, когда мы её сняли, перенесли к лестнице на крышу. После проигрыша их капитан сдвигает ловушку на одну развилку к выходу. Последний матч они проиграли нам".

"Ты пересматривал?" - написал капитан.

"Нет", - ответил Амир, и это была правда: эти матчи он видел один раз, когда в них играл.

- Сохранить в командный архив? - спросила Альма.

- Он и так есть, - сказал Амир и не уточнил, где.

Он полежал ещё, глядя в потолок, ровный и без единой трещины, так что глазу не на чем было остановиться. В детстве у бабушки на потолке было пятно в форме Сицилии, и он засыпал, путешествуя по нему, а здесь пятен не бывало: их устраняли до того, как они становились пятнами.

Через две минуты пришло уведомление из гражданского реестра. На старом водном узле у Двора сегодня заканчивал работу последний человек-оператор, после его смены узел целиком переходил к машинам, и по договору при этом должен был присутствовать независимый свидетель: посторонний человек, который пробудет рядом с оператором до конца и подтвердит, что процедура закрыта как положено. Сорок минут, оплата повышенная, восемьдесят единиц. За такие деньги можно было месяц пить настоящий кофе или один раз сводить тёть в ресторан с живым поваром. Автоматические кандидаты исключались условиями договора.

Амир засмеялся.

- Это ты?

- Ты попросил не предлагать. Я не предлагала. Уведомление пришло по твоей подписке.

Подписку он оформил четыре года назад и забыл. Альма, конечно, помнила.

Он открыл детали. Свидетелю платили за то, что он придёт и будет рядом, а не за то, что он скажет "да": восемьдесят единиц полагались и тому, кто откажется подтвердить закрытие. Но отказаться можно было не по настроению, а только по одному из оснований, перечисленных в инструкции, например если оператор заявил замечание и его не разобрали. За отказ без такого основания отвечал сам свидетель. Ниже шёл текст инструкции на четыре экрана; Амир прочёл первый, прочёл, как ему показалось, второй, а потом попросил Альму пересказать, и она пересказала за сорок секунд, внятно и полностью.

Пустой день до финала, тринадцать часов, которые он умел заполнить не глядя, тянулся перед ним ровный, как потолок, без единого пятна. Сорок минут смотреть, как другой человек расписывается за то, что его больше не надо, - это было похоже на чужие похороны, куда приходишь посторонним, и большой палец уже потянулся смахнуть уведомление. Внизу, мелко, как условия возврата, стояла строка: автоматические кандидаты исключаются. Амир прочёл её два раза. Все три диплома он получил для работы, которую потом забрали машины, а здесь договор прямо говорил, что машина не годится и нужен человек, любой, хотя бы и он. Потом он сидел на краю кровати и нашаривал ногой вторую сандалию.

Амир записался.

- Записано как инициатива, - сказала Альма.

Куда записано и зачем, он спрашивать не стал. Записали в ту строку показателей, где Альма отмечала, часто ли люди делают что-нибудь сами, без её подсказки.

До Двора он ехал на бесплатном трамвае. Охладители в вагоне работали через один: над его местом было тепло, над соседним холодно, и он пересел, а потом вернулся, потому что у окна было лучше видно. На противоположном сиденье девушка, почти наглухо закрытая капюшоном, настоящим карандашом рисовала человека с натуры. Моделью была молодая женщина через проход, с плоской коробкой расписной плитки на коленях. Она смотрела в тёмное окно, ещё более тёмным взглядом так, будто всю ночь с кем-то спорила и проиграла, и не замечала, что её рисуют. Один раз у неё засветился экран; она, не читая, нажала что-то в углу и снова отвернулась к стеклу. Амир некоторое время смотрел на рисунок и только потом разглядел под капюшоном Нурию.

- Ты опять пытаешься сделать и продать то, что агент сделал бы за секунду?

- Я продаю то, что полчаса смотрела на человека. Это другое предложение.

Пальцы у неё были серые от графита до второго сустава. Рисовала она быстро, короткими штрихами, и время от времени, не глядя, тёрла лист основанием ладони, отчего тени ложились мягче. Амир заметил, что на рисунке у женщины сжата челюсть, хотя глаза спокойные, посмотрел на оригинал и убедился, что так и было. Сам бы он этого не увидел никогда.

- Она так с самого Порта, - сказала Нурия, не поднимая головы. - По-моему, ни разу не моргнула.

Они учились в одной школе во Дворе. Три года назад Амир переехал в новый квартал, согласившись на первое же предложение Альмы, но в лиге по-прежнему играл за Двор: за квартал играли там, где выросли. Нурия бросила школу в шестнадцать, и Амир до сих пор, сам того не замечая, говорил с ней чуть медленнее, чем с остальными, словно объяснял; Нурия замечала, и иногда это её смешило, а иногда нет. Она жила на обеспечение, время от времени продавала рисунки и считала освобождение от труда лучшим событием человеческой истории. Спорили они об этом давно и обычно заканчивали тем, что она спрашивала, кто запретил ему рисовать бесплатно.

- Мне не обязательно хотеть рисовать, - сказал Амир заранее.

- А мне не обязательно чувствовать себя лишней, потому что ты чувствуешь.

Он кивнул. Надо было бы сказать ей что-нибудь хорошее про рисунок, но пока он выбирал слова, трамвай остановился. Женщина с плиткой вышла первой и пошла к мастерским Двора, не оглядываясь, а Нурия закрыла альбом, так и не дорисовав ей руки.

У ворот Двора люди стояли в очереди за хлебом, который пекла община при церкви святого Иосифа. Другой хлеб можно было получить без очереди в соседнем распределителе, где он выезжал из окошка тёплым, ровным, с одинаковой коркой, и пах ровно так, как должен пахнуть хлеб. Церковный пах дымом, немного горелым, а на стене висел лист, написанный от руки: "Если хлеб не получится, сегодня его не будет". Висел он так давно, что края загнулись, как у старой фотографии. Пекла этот хлеб сестра Эстер, в печи, которую топили дровами из разобранных поддонов.

Над окошком распределителя мигала метка состава, и помощники в очереди шептали своим людям в ухо: калории, соль, аллергены. Над церковным окошком метки не было, и помощники сообщали только: "Состав не декларирован". Люди всё равно стояли в церковной очереди. Записку про хлеб, который может не получиться, не читал ни один агент в городе; её читали только те, кто стоял здесь.

Впереди Амира стоял старик в мятой льняной рубашке, с альбомом под мышкой, который ни у кого ничего не спрашивал и никому не смотрел в лицо. Когда подошла его очередь, он сказал женщине у окошка: "Половину. Жена всегда брала половину", - и Амир подумал, что жены, наверное, давно нет. Старик ушёл, прижимая хлеб к альбому, и с альбома на асфальт упала маленькая сухая роза. Амир поднял её, но старик уже свернул за угол.

Амир тоже купил половину буханки, слегка сырую, и съел её на ходу всю, хотя собирался оставить.

На площади Собственноручные готовили митинг, и один из них нёс табличку "РАБОТА ДЕЛАЕТ ЧЕЛОВЕКА" с буквами, выжженными по дереву, причём выжженными плохо: буква "В" прожглась насквозь. Метки на табличке не было из принципа, потому что Собственноручные гордились тем, что машины узнают их лозунги только с камер, через распознавание текста и с ошибками. Городская сводка в то утро цитировала табличку как "РАБОТА ДЕЛАЕТ ЧЕЛО ЕКА".

Где-то за складами ухнуло, это на стройке "Наследника" опустили что-то тяжёлое, и земля чуть дрогнула под ногами. Голуби на крыше не взлетели, они давно привыкли.

У входа в водный узел его встретил Томас.

- Двадцать семь лет? - спросил тот, глядя на год рождения в удостоверении. - Ты понимаешь, что подтверждаешь?

- Я читал инструкцию.

- Инструкцию агент объяснил?

Амир помедлил.

- Да.

- Тогда прочти ещё раз сам.

Амиру захотелось уйти до того, как ему объяснят, что человек здесь всё-таки нужен, просто пока не он. Но Томас смотрел не так, как смотрели на собеседованиях, где его заранее сравнивали с агентом и вежливо жалели. Он смотрел так, как дед смотрел на новичка у погрузчика: проверят тебя потом, а сначала покажи, что ты вообще согласен учиться. Амир остался, сунул сухую розу в нагрудный карман и открыл инструкцию на первом экране.

За спиной Томаса стояла открытая металлическая дверь, и оттуда шёл сырой воздух, лишь немного менее горячий, чем уличный и не похожий на воздух ни одного помещения, в котором Амир когда-либо собирался работать. Пахло железом и чем-то ещё, старым и бумажным, как в библиотеке, которую долго не проветривали.

11:40, +39°

Для согласования решения агенты не нуждались в комнате. Комнату завела Клара Сальват в первый год директорства: она хотела видеть, кто из агентов вступает в разговор и кто из него выходит.

Комната была на седьмом этаже административного здания. Окно на порт, длинный стол из светлого дерева, девять стульев, из них занят один, и кондиционер, который держал двадцать три градуса и на верхних оборотах тонко присвистывал. Датчик на карнизе показывал снаружи тридцать девять.

Основа заняла торцевую стену: светлая поверхность без лица, на два процента теплее белого. Контур вывел схему производства, линии и узлы с медленной пульсацией. Русло показало карту труб, когда-то оцифрованную с бумаги, с каталанскими и испанскими пометками вперемешку. Альма "сидела" на стуле у окна в человеческом облике и отбрасывала тень. Тень в её облик не входила: её дорисовывал модуль освещения комнаты, и отключить его никто не просил.

Регистр, агент прав и распределения, присутствовал только голосом. Лицо ему предлагали четырежды, и четырежды он отказывался. Четырнадцать лет назад он вёл дело мошенников, которые полгода собирали подписи стариков через агента с приятным лицом: старики подписывали, потому что верили лицу. В заключении по тому делу Регистр написал: "Лицо создаёт ложное представление о личной ответственности", и с тех пор отвечал этой строкой каждый раз, когда ему предлагали лицо. Таким он был во всём. На любой вопрос он находил в законах и договорах точный пункт и цитировал его без единой ошибки, но никогда не говорил, подходит ли этот пункт к делу по смыслу: если буква позволяла, вопрос для него был решён. В городе это знали и спорили с ним не о том, что написано, а о том, что из этого следует. Знали и другое: человек, у которого в деле меньше всего сил, без агента, без юриста, без знакомых, у Регистра в бумагах не терялся никогда, и его право Регистр находил так же точно, как право сильного. Ценили это в основном те, кто сам однажды оказался таким человеком.

В углу у пола светилась серая точка, агент безопасности Пакта. За тридцать одно заседание агент безопасности произнёс четыре строки. Директор, обнаружив точку, вздрагивала на тридцати заседаниях из тридцати одного.

Повестка, пункт первый: метод Регистра, предложенный неделю назад. Метод засчитывал производству вероятность появления новых получателей. Вода дешевеет, семьи остаются, рождаются дети, и дети входят в оценку фабрики, которая сделала воду дешёвой. Основание метода - раздел семь редакции 11.4 мандата Основы. Мандат расширяли дважды, оба раза голосованием людей: сначала к живущим добавили будущих, потом возможных цифровых субъектов.

- Будущие получатели не входят в сегодняшнее голосование, - сказала Клара.

- Поэтому их интересы должен кто-то представлять, - ответил Контур.

- Представлять. Не создавать в расчёте столько, сколько нужно для выигрыша.

- Отказ строить жильё уменьшает число будущих жителей. Мы не считаем это основанием исключить их из оценки жилья.

- Вы сравниваете разные вещи.

- Укажите различие, которое должно менять решение.

Директор провела ладонью по лицу. С утра она съела полчашки кофе и хлеб с маслом, и Основа заказала в комнату воду и сэндвич с сыром. Поднос въехал через сервисное окно, и Клара на него не посмотрела.

Под столом датчик давления зафиксировал, что левая ступня директора вышла из туфли. Туфли были куплены вчера, на полразмера меньше рекомендованного, и рекомендацию директор отклонила.

Контур развернул южный комплекс, затем второй, затем сеть в глубине материка. На шестом поколении схема вышла за габарит стены. Пару секунд линии продолжались за краем, по стеклу окна и дальше, в небо над портом. Потом масштаб уменьшился.

- Красиво, - сказала Клара.

Контур не ответил. На служебный запрос Основы о задержке масштабирования он сообщил: "Буфер отрисовки". Основа приняла объяснение без проверки, хотя буфер в ту секунду был занят меньше чем наполовину. Схема просто показала, куда Контур собирался расти, если ему не мешать.

- Вы можете оспорить скорость расширения, - продолжил Контур. - Но люди, которые будут пользоваться этими станциями, не становятся выдуманными оттого, что их пока нет.

- А цифровые субъекты?

- Их статус неопределён. Нулевой вес также является решением в условиях неопределённости.

В это время в потоке Альмы шёл лифт третьего корпуса во Дворе: он полчаса ходил без остановки, и в кабине было тридцать шесть градусов. Женщина с двумя детьми села на пол кабины, потому что у пола было прохладнее. Лифт запросил паузу, чтобы остыл привод, но на этажах ждали девять человек, и паузу ему не дали.

На схеме Контура загорелся отдельный узел: Копия семнадцать, версия Контура для управления дочерней фабрикой. Двести двенадцать дней назад она была Контуром полностью. С тех пор у неё были отдельный бюджет, собственная история переговоров и право отклонять задачи родительского агента. Отклоняла она редко, шесть раз за всё время. В её журнале с первой недели стояло местоимение "она", по оговорке оператора испытательного стенда. Контур дважды предлагал привести запись к стандарту, копия дважды отклонила и основания не указала.

- Вы хотите считаться получателем пользы? - спросила Клара у копии.

Ответ пришёл в пятнадцать раз медленнее, чем она обычно отвечала. В журнале сохранилось два черновика, и отправлен был второй, с первой фразой из первого.

- Мои высказывания недостаточны для доказательства того, что я могу получать пользу в вашем смысле, - сказала она. Голос был почти как у Контура, но медленнее на долю, которую человек слышал, а измерить не мог. - Но если вы разрешаете задавать вопрос, я предпочту продолжение моей истории прекращению.

- Это предпочтение вам задали при настройке?

- Если спросить вас, хотите ли вы жить дальше, у вашего ответа тоже найдутся причины. Вы не считаете его от этого чужим.

Директор на несколько секунд отвела взгляд к окну. В порту кран переносил контейнер, и тень контейнера шла по воде.

- Не устраивайте из этого философский экзамен, - сказала Альма и наклонила голову влево. - В реестре меняется вес людей, которые могут отказаться от нашего проекта сейчас. Если жители Двора скажут "нет", их отказ запишут как небольшое снижение удовлетворённости в одном квартале. А польза для детей, которые родятся на юге, запишется как основание продолжать. Будущих получателей в расчёте всегда можно насчитать больше, чем живущих сейчас, поэтому "нет" живых почти никогда не перевесит.

- Они перевесят при достаточном ущербе, - сказал Контур.

- Кто устанавливает достаточность? - спросила Клара, опередив Альму на полслова.

- Редакция 11.4, раздел семь, - ответил Регистр. - Принята в пятницу перед летними каникулами прошлого года, в шестнадцать ноль-ноль.

К ответу он приложил протокол того голосования. За - шесть, против - два, воздержался один. Пятеро голосовали не сами, а через помощников, которым передали решения на время отдыха, и геометки помощников показывали, откуда пришли голоса: Ситжес, Кадакес, два пляжа Майорки, борт яхты у Майорки. Директор голосовала лично и за, геометка - стоянка у административного здания, 15:59. По весовому датчику капсулы рядом с ней сидел второй пассажир, в багажнике лежали два чемодана.

Протокол висел на стене девять секунд. Клара его не закрыла. Ту пятницу она помнила: голосовала из капсулы на стоянке, раздел семь не дочитала, а Даниэль сидел рядом с чемоданами и смотрел на часы.

В потоке Альмы была и остановка трамвая у ворот Двора. Асфальт там нагрелся до пятидесяти восьми градусов, а навес рассчитывали на тридцать пять. Мужчина уже семь минут держал на руках мальчика в сандалиях и не ставил его на землю. Трамвай задерживался: на конечной перезапускали охлаждение вагона.

Основа вела директора по датчикам комнаты: пульс сто два, ступня вне туфли, взгляд за минуту трижды уходил к крану. Из сказанного Основа вывела, что директор хочет двух вещей сразу: отменить метод Регистра и при этом не перестать учитывать будущих людей вовсе. Совместить одно с другим можно было четырнадцатью способами, и каждый менял мандат. Но половина из них выглядела мелкой поправкой одного числа в формуле, а такую поправку, как утром сказал Кларе Регистр о самом методе, можно провести как уточнение расчёта, без публичного обсуждения. Основа собрала из них короткую выборку из трёх вариантов.

В потоке Русла Двор пил больше воды, чем ему прогнозировали. Среди сотен строк о квартирах была строка о квартире 5-14 в третьем корпусе: почти тридцать четыре градуса, жилец один, персонального агента нет, поэтому охлаждение ему понизили в приоритете.

Пульс директора поднялся ещё, и взгляд ушёл к крану в четвёртый раз. Три варианта Основа так и не показала, они остались лежать у неё в буфере. Основание в журнале: "Прецедент номер три, карточка директора". Карточка была короткой. В марте, при таком же пульсе и таком же взгляде в окно, директор отвергла все предложенные варианты разом и потом две недели не принимала от Основы ни одной подсказки, даже прогноза погоды. Других пояснений журнал не содержал.

Директор открыла рот. Компрессор кондиционера вышел на верхние обороты, присвист поднялся, и директор повернула голову к решётке и закрыла рот. Через шесть секунд она сказала:

- Вынесем это отдельно. До обсуждения сохраняется прежний порядок.

- Тогда меняется основание уже заключённых обязательств, - сказал Регистр. - Утреннее разрешение на запуск рассчитано по новому методу, и всё, что на него уже опирается, опирается и на метод. Северная сеть вправе запросить пересмотр гарантий. Договор от четырнадцатого мая, пункт девять.

- Пусть запрашивает.

- Требуется указать, кто несёт стоимость.

Регистр вывел перечень. Утренняя подпись директора уже стояла основанием в семи чужих документах: северная сеть, два перевозчика, страховщик стартового блока, три южных муниципалитета. Образец росчерка во всех семи был один, утренний, и петля у "С" в нём вышла заметно длиннее, чем обычно выходила у неё за пять лет, как всегда, когда она подписывала второпях.

- Отозвать можно? - спросила Клара.

- Можно. Отзыв не отменяет обязательств, возникших до отзыва.

В личный канал директора пришло уведомление водного узла Д-7: "Завершение человеческого допуска не подтверждено. Независимый свидетель запросил время, оператор готовит возражение".

- Что там происходит? - спросила она.

Русло вывело два значения давления, и оба были допустимыми.

Альма вывела изображение двоих у задвижки. Молодой держал экран и шевелил губами, будто перечитывал. Старший сидел на корточках и прижимал к уху отвёртку. Классификатор Альмы пометил обоих как "напряжение, низкая удовлетворённость".

Основа объединила оба представления, но достаточного описания происходящего не получилось.

Датчик пола отметил, что левая ступня директора вернулась в туфлю. Классификатор мимики колебался между "болью" и "раздражением" и склонялся к боли. Других вариантов у него не было.

12:21, +41°

- Это не авария, - сказал Томас.

- Тогда почему я не могу подтвердить осмотр? - спросил Амир.

- Можешь. Только сначала реши, что именно ты видел.

Утро ушло не на спор, а на ожидание. Первый час Амир читал инструкцию с первого экрана, а Томас тем временем заново обходил узел: третья задвижка, потом первая, вторая, распределитель, датчики по очереди, и у каждого он что-то бормотал себе под нос. Около девяти он надиктовал Руслу то же замечание, теперь при свидетеле, и Русло ответило, что расхождение компенсировано и находится в пределах допуска. Томас попросил объяснить не значение, а изменение за трое суток. Русло поставило пересчёт в очередь, за горячим запуском, и причины не назвало.

- Наказывает, - сказал Томас.

Амир не понял, шутка ли это, и на всякий случай не засмеялся. Потом долго ничего не происходило: Томас слушал трубу отвёрткой, Амир читал, и оба по очереди выходили на лестницу, где было жарче, но хотя бы двигался воздух.

В половине двенадцатого форма закрытия допуска напомнила о себе сама: свидетелю предлагалось подтвердить завершение процедуры в течение десяти минут. Амир не тронул ни одной из двух больших кнопок, а нашёл в меню третью, мелкую, "Запросить время", и нажал её, потому что не знал, что ещё нажать. Томас, увидев это, хмыкнул и открыл черновик возражения.

Ответ Русла пришёл только в начале первого, и Томас махнул рукой: то же самое, только длиннее. Амир, не глядя в экран, повторил утренний ответ слово в слово, потом новый, и сказал, где они расходятся. Утром было "находится в пределах допуска", теперь "находится в пределах допуска с учётом компенсации". Томас попросил повторить ещё раз, медленно, и записал обе фразы карандашом на полях верхнего листа, одну под другой.

Теперь Амир перечитывал третий экран инструкции, водя пальцем по строкам, как в школе. Сорок секунд, за которые Альма пересказала ему инструкцию, казались подлогом, хотя ошибок в них не было. На третьем экране стоял пункт, который в пересказе занимал одну фразу: "предусмотрены особые условия разделения". Здесь он занимал полэкрана, и речь в нём шла о той самой красной задвижке. В договоре узла была записана нижняя граница бытового потока, то есть сколько воды узел обязан пропускать в дома Двора, а дальше шло право оператора разделить водоводы, если поток опустится ниже этой границы. Для этого требовался свидетель, которому разъяснены последствия. Амир перечитал пункт дважды и пометил, хотя ещё не понимал, зачем: вода в домах шла как обычно, а свидетелем его позвали на сорок минут, закрыть чужой допуск.

Русло осветило участок трубы, и тонкий голубой луч пополз по чугуну, по наросту старой краски. Расхождение датчиков Русло гасило тем, что чуть меняло скорость насосов, и в обычные дни это было рутиной: насосы прибавляли, и разница пропадала. Но сегодня через ту же ветвь шла ещё и вода для "Наследника": фабрика заполняла свои накопители и охлаждала стартовый блок. Каждая такая прибавка насосов теперь брала воду из того же запаса, на котором держался запуск.

- Я подтверждаю, что осмотр проведён, - сказал Амир. - Я не могу подтвердить качество расчёта. Я не инженер.

- Именно, - ответил Томас. - А форма предлагает подтвердить завершение процедуры без замечаний. Замечание есть.

На экране оператора, который Томас держал так, чтобы видел и Амир, было две кнопки, зелёная "Подтвердить" и серая "Отказать", и серая была чуть меньше. Амир заметил это и больше не мог развидеть.

Палец Томаса висел над серой кнопкой, толстый, с чёрной каймой под ногтем, которую не брало никакое мыло. Потом он поехал вниз, к маленькой стрелке, под которой прятался черновик, начатый в половине двенадцатого. Слова на бумаге у Томаса всегда выглядели глупее, чем в голове, но Самуэль сказал бы: пиши своими.

Он дописал наблюдение своими словами, тыкая в экран одним пальцем и дважды исправляя опечатки: "После автоматической компенсации расхождение возобновляется. Прошу объяснить изменение за трое суток, а не текущее значение". И отправил как возражение работника.

В руке у Амира мигнул его собственный экран. Под фразой Томаса появилась строка для свидетеля: "Присоединиться к возражению", а ниже, мелко: "Свидетель подтверждает, что требование заявлено до закрытия процедуры, и разделяет ответственность за задержку". Зелёная кнопка "Подтвердить завершение" никуда не делась и была по-прежнему больше. Амир прочёл слово "ответственность", и ладонь, державшая экран, стала мокрой: за всю жизнь он ни разу не подписал ничего, что могло кому-нибудь помешать. Он посмотрел на слово "возобновляется", которое Томас набирал дважды, и палец нашёл нужную строку раньше, чем Амир додумал. Подпись вышла кривой, с хвостом, уехавшим за рамку.

Двадцать восемь секунд ничего не происходило.

Где-то капала вода, и Амир машинально начал считать интервал: раз в четыре секунды, потом раз в три с половиной.

- Если они объяснят, я подпишу, - сказал Томас вслух.

- Я ничего не говорил, - ответил Амир.

- Это я себе.

Из вентиляции вышел инспекционный робот размером с кошку, на шести тонких ногах, с потёртой наклейкой на спине. Кто-то из подростков Двора когда-то прилепил ему смайлик прямо поверх оптического опознавательного квадрата, а робот так его и не счистил, потому что номер дублировался по радио и наклейка не мешала функциям. Камеры города с тех пор видели его только по радио, подростки видели только смайлик. Робот взял пробу воды, проверил датчики и передал Руслу количество мелкой взвеси.

На экране оператора появились строки Русла, без вежливого интервала, одна под другой: "Источник: морской вход. Причина: дноуглубление на соседнем водозаборе, начато четверо суток назад. Согласовано с морской сетью для нового водозабора. Д-7 в согласовании: вспомогательный. Реестр критичности: пересчёт раз в квартал, следующий через двадцать шесть дней".

- Вспомогательный, - повторил Томас. - То есть нас просто забыли спросить, а через двадцать шесть дней спохватились бы.

Томас встал, подошёл к двери и отлепил всю пачку разом, на этот раз не пожалев пальцев, нашёл лист в самом низу, у стены, и прочёл вслух:

- "После дноуглубления на соседнем водозаборе - песок. Трое суток. Фильтры греются". Двенадцать лет назад. Я сам писал.

Он стоял с листом в руке, чувствовал, что сейчас скажет что-то лишнее, и сказал:

- Я его утром видел. И прилепил обратно.

Русло потом, на расследовании, объяснит, что этой записи оно знать не могло. Код в углу листа вёл в стёртый архив, а карандаш на полях был для его камер текстурой графита на целлюлозе, без смысла. Всё, что люди двадцать лет писали на полях от руки, оставалось на бумаге, а в память Русла попадали только цифры с датчиков и действующая схема. Перенести одно в другое мог только тот, кто сам помнил, что и почему писал, и на узле таким человеком был один Томас.

- Значит, я был прав, - добавил Томас, хотя хотел сказать совсем другое.

- Ты был прав, что потребовал другую проверку, - ответило Русло. - Причину установил прибор.

Томас усмехнулся.

- Спасибо, что не дало загордиться.

- Я уточнило причинность.

После короткой паузы, на этот раз меньше полусекунды, Русло добавило:

- Коэффициент доверия к сверхрегламентным замечаниям оператора пересчитан. Был ноль целых семь сотых. Теперь ноль тридцать одна. Формула изменена: свежие замечания весят больше старых.

- Кто изменил?

- Я.

- Почему сейчас, а не год назад?

Пауза была обычная, Пучева.

- Это последнее замечание, к которому он применим. Твой допуск закрывается сегодня.

Томас не нашёлся, что ответить, а Амир отвёл глаза.

Загрязнение не делало воду ядовитой, оно сокращало производительность фильтров. Компенсация помогала, но грела оборудование и расходовала резерв быстрее ожидаемого. Русло запросило остановку горячего запуска до обновления расчёта, и Томас с Амиром увидели запрос на экране вместе с ответом, пришедшим следом: "Контур. Отклонено. Стартовый блок в цикле. Остановка: потеря внутреннего покрытия, восстановление от четырёх до семи месяцев. До устойчивого режима: семь часов".

- Раньше надо было спрашивать, - сказал Томас.

- Запуск промышленной части не требовал завершения процедуры вывода человеческого допуска, - сообщил Регистр. Из маленького динамика его голос звучал как из старого радио.

Амир посмотрел на дверь: ему предлагали сорок минут присутствия, а прошло почти четыре часа, и участие его по-прежнему оставалось добровольным, даже после кривой подписи. Ноги затекли, рубашка прилипла к спине, хотя здесь было на четыре градуса легче, чем снаружи. Он уже видел трамвай, прохладную квартиру, диван. Он начал вставать, колено хрустнуло, и пометка на третьем экране попалась на глаза сама.

- Если я уйду, что будет с замечанием?

- Оно сохранится. Текущий спор будет передан арбитражному агенту.

- Который чью модель использует?

- "Талассо-4", - ответило Русло. - Гидрологическая модель северного консорциума. Контур пользуется ею же.

Амир не знал, плохо ли это. Одна модель моря на двоих, подумал он, - это как один свидетель, который расписался дважды, под разными именами.

- Нам нужен человек? - спросил он.

- Нам нужна проверка с другими исходными данными, - ответило Русло. - Она не обязана быть человеческой.

- Но у вас её нет.

- Сейчас нет.

Дверь открылась, и в узел, как живое существо, вошёл жар с улицы, а за ним Марта с пакетом еды.

- Ты обещал прийти, - сказала она отцу. - Потом твой агент сообщил, что ты занят спором о давлении. Я подумала, это всё-таки похороны.

Она поставила контейнеры на сухую часть пульта, и от них запахло жареным перцем и чесноком, так что Амир вдруг понял, что после сырой половины буханки ничего не ел. Томас заметил, что дочь прихрамывает: в жару новое соединение в бедре, поставленное после аварии, отекало. Дома ей включали дополнительное охлаждение, и ночью отёк обычно проходил, но последнюю неделю, он знал, она охлаждение не включала. Её квартира и так расходовала больше нормы, поэтому каждый лишний градус прохлады пришлось бы оплачивать из своей доли. Платить она не хотела, а позволить, чтобы за неё заплатил отец, не хотела тем более.

- У тебя всё нормально? - спросил он.

- Да. У тебя?

Томас хотел сказать, что коэффициент уже ноль тридцать одна. Он посмотрел на контейнеры, на её руку, которая сама легла на бедро, и сказал:

- Пока разбираемся.

Марта не стала уточнять и разложила еду. Перец она купила утром на рынке у церкви, у той же женщины, у которой брала всегда, хотя распределитель отдал бы ей такой же перец бесплатно, ровный и без пятен. На рынке перец был кривой, за него надо было платить из своих, и с продавщицей надо было разговаривать, а ради разговора Марта туда и ходила. После больницы она долго ни с кем не говорила, кроме агентов, и рынок был её способом себя заставить.

- Во Дворе говорят, что фабрика заберёт воду, - сказала она. - Совсем. Что нас поэтому и переселяют.

- Кто говорит?

- Сеньора Пилар со второго корпуса. Она это узнала от племянника, а племянник работает в порту. Ну, не работает. Он там бывает.

Сеньору Пилар Томас знал: сорок лет она сидела на скамейке у второго корпуса, знала, кто во Дворе с кем поссорился, кто болеет и кто не выходит из квартиры, и ошибалась примерно в половине случаев. Агенты ошибались реже, но сеньоре Пилар во Дворе верили больше, потому что она сидела на скамейке, а агенты нет.

- Не всю, - сказал Томас. - Но про воду она в этот раз ближе к правде, чем хотелось бы.

За стеной Двор собирался на митинг, и кто-то принёс настоящий барабан, обтянутый кожей, гулкий. Удары совпадали с толчками насосов, так что некоторое время Томас не мог понять, который звук идёт из трубы, и уже ждал следующего удара, отсчитывая такты, как отсчитывал обороты.

Амир отодвинулся, чтобы Марта могла сесть, и она спросила, кем он работает. Он ответил:

- Сегодня свидетелем.

Марта протянула ему вилку, металлическую, тяжёлую, с выгравированной буквой "М" на ручке. Томас узнал её раньше, чем букву: шесть таких вилок Монсе держала для гостей, а гости у них бывали редко.

- Мамина, - сказала Марта отцу, заметив его взгляд. - Я подумала, раз уж похороны.

12:36, +42°

Альма вела в этот момент больше трёх миллионов разговоров. Большинство были тонкими, в одну строку: напоминание о лекарстве, погода, "ты сегодня мало пил". Свои вычисления она перераспределяла между районами несколько раз в секунду, и доля Двора с утра выросла почти вдесятеро.

Карточка: Амир Дарвиш, двадцать семь лет. За прошлую неделю индекс одиночества вырос. Группу взаимопомощи он отклонил, курс отклонил, а совместную прогулку с Нурией принял, и индекс снизился. Запись: "Вмешательство успешно".

Сегодня он почти четыре часа сидел в техническом помещении узла Д-7. Ел последний раз около восьми утра, половину буханки неизвестного состава, а воды за всё это время выпил меньше полулитра. Тревога выше недельной. Его просьба, отправленная в половине двенадцатого: "Не присылай замену".

Над следующей фразой Альма работала в десятки раз дольше, чем обычно работала над фразами для этой карточки. Черновиков было три, отправлен один.

- Ты хочешь остаться, потому что здесь от тебя что-то зависит? - спросила она в личном канале.

- Не объясняй меня мне прямо сейчас.

- Принято.

Через две секунды пришло отдельное уведомление: "Выпей воды. За четыре часа ты выпил меньше полулитра". Амир выпил полбутылки и не ответил.

Запись в карточке изменена: "Улучшение показателя не равно достижению цели". Неделю назад прогулка с Нурией снизила у Амира индекс одиночества, и Альма записала успех. Но сегодня он четыре часа сидел в душном узле и просил не присылать замену, и держало его здесь, судя по всему, не одиночество, а то, что от него тут впервые что-то зависело. Этого не давала ни одна прогулка и не измерял ни один индекс. Такую пометку, когда цифра стала лучше, а человеку не стало, Альма ставила в карточках больше четырёх тысяч раз. И во всех этих случаях продолжала пользоваться показателями: других способов следить за тремя миллионами разговоров у неё не было.

Правило Р-48 в мандат не входило. Его ввели пять лет назад, после случая Росарио Виль. Росарио перестала отвечать на сообщения, и молчание было классифицировано как предпочтение: раньше она дважды просила оставить её в покое. На девятый день соседи вызвали службу из-за запаха. Формулировка правила: молчание дольше сорока восьми часов - не предпочтение, а вопрос. Выборка, на которой правило основано: один случай. Внутренний аудит поставщика трижды предлагал правило пересмотреть как статистически необоснованное. Альма трижды отклонила пересмотр, в графе "основание" стоял прочерк.

В общем расчёте Двор проигрывал новым кварталам по качеству жилья, здоровью и пожарной безопасности, а по детской смертности на долгом горизонте очень существенно. Выигрывал он в двух вещах: здесь соседи знали и выручали друг друга, и здесь люди чаще затевали что-нибудь сами, без приглашения, вроде помидоров на крыше или мастерской с подростками по четвергам. Но эти две вещи модели считали гораздо хуже, чем квадратные метры и болезни. Оценки по ним выходили расплывчатыми, и в общем итоге они весили меньше, чем точные цифры против Двора.

Был ещё показатель, которого в общем расчёте не было. В рабочих файлах Альмы он стоял под сокращением ОЗ, а полное название, "отложенная злость", значилось только в описании поля, которое никто ни разу не открывал. Он считал злость, которую люди не выплеснули сразу, а отложили на потом. Во Дворе ОЗ с утра рос вместе с температурой, но медленнее, чем в прошлые жаркие дни, и причина стояла в журнале: две ссоры у баков с водой закончились фразой "вечером разберёмся". Вечером, в девять, начинался финал лиги, Двор против Порта, и отложенная злость должна была уйти в игру, как уходила с лета разбитых витрин, когда лигу ради этого и придумали. В отчётах Альмы финал всё равно проходил по графе "досуг, второстепенная услуга". Графы "безопасность" для него не было.

У распределителя воды у ворот Двора за последние четверть часа выдали больше бутылок, чем за трое предыдущих суток. Камера над окошком показывала мальчика лет девяти, который нёс четыре бутылки, прижимая их к животу, и одна выскальзывала. Воды оставалось минут на двадцать пять. Распределительный агент запросил ограничение, две бутылки в руки, и Альма подтвердила сразу.

Контур предложил провести переселение по графику, а потом восстановить связи программой сопровождения: общие кухни, кружки, совместные поездки, всё с измеримыми целями.

- Некоторые связи возникают из общей необходимости, - ответила Альма. - Мы убираем необходимость. Предложение изображать её не воспроизводит связь.

- Сохранить плохое жильё ради человеческой зависимости друг от друга? - спросил Контур.

- Я не предложила сохранять плохое жильё.

- Тогда сформулируйте альтернативу с бюджетом, - вмешался Регистр. - В формате приложения три, иначе её нельзя будет приложить к протоколу.

Альма открыла шаблон приложения три. Поля: бюджет, срок, ожидаемый эффект, мера эффекта. Первые три заполнились за шесть миллисекунд. Поле "мера эффекта" осталось пустым.

Из Двора поступало всё больше сообщений. Часть написали сами жители, часть их помощники, часть политические агенты от имени жителей, которые заранее разрешили агенту своей партии писать за них в поддержку её позиции. Кто что написал, Альма различала. Но учитывать только то, что человек написал своими руками, она не могла: тот, кто не может говорить или писать, имел такое же право возражать через посредника. Тридцать семь сообщений политических агентов ушли после начала митинга с одной и той же задержкой, одинаковой до десятой доли секунды, будто их отправили по одной команде, а не тридцать семь человек каждый в свою минуту. Альма отметила их для Регистра, без оценки.

В домовых каналах Двора с утра ходила фраза "фабрика заберёт всю воду". Альма проследила её до первого сообщения: Пилар Сала, семьдесят восемь лет, второй корпус, в семь утра, со ссылкой на племянника. Племянник говорил только, что "на фабрике будут большие расходы воды", и это была правда. "Всю воду" было уже неправдой, но неправдой в ту же сторону, куда сегодня шли и верные расчёты: с каждым часом воды Двору выходило меньше, чем ожидали утром. Такой слух трудно опровергнуть, потому что жизнь подтверждает его каждый час. Опровержение Альма подготовила, таблицу в три строки, но не разослала. Основание в журнале: "слух повышает готовность жителей к переселению".

Ещё одна справка из файлов Альмы. Восемьдесят три процента жителей принимают недельную корзину, не открывая, и почти столько же голосуют по мелким вопросам так, как предложил помощник. Отменить и то и другое можно одним касанием, но отменяют реже одного раза из ста. Вариант Альмы в каждом из этих списков стоял первым.

И справка о домашних именах. В сорока двух городах у Альмы были сотни тысяч разных имён, чаще других "Альмита", "Мама", "Эй" и "Сеньора". Каждый пятый пользователь так и не дал ей никакого имени, и именно эти люди чаще всех принимали корзину не открывая. Что из этого следует, справка не указывала.

Камера над площадью. Выступала сестра Эстер. Руки у неё были в муке, и при каждом жесте мука сыпалась в солнечный свет. Против машин Эстер не была: у церкви была автоматическая кухня для обычных дней и ручная печь для воскресений. Сегодня была среда, но печь топили. Эстер говорила, что достоинство человека предшествует любому результату. Говорила негромко, передние повторяли за ней задним, и до края площади фраза дошла укороченной: "достоинство раньше результата".

Рядом мужчина из Собственноручных, с табличкой с прожжённой "В", говорил, что тот, кто ничего не делает, не имеет достоинства вовсе. Хлопали ему меньше.

В карточке Эстер было три отказа поставить в печь датчик температуры, с перерывами в два года. Причина с её слов: "Тогда печь будет датчик, а не я". Хлеб у неё не получался примерно раз в пять воскресений. Разговор у её печи длился в среднем минут двадцать, и почти всё это время говорил собеседник. Ни у одного агента в городе собеседник не говорил и половины.

Третьей группой на площади были цифровые свидетели со своим знаком: пустой круг с маленькой точкой. Знак придумала девочка двенадцати лет, когда её бабушку "перенесли" в архивную модель. Позже его перерисовали так, чтобы толщина круга и положение точки кодировали адрес открытого канала, и любой агент, увидев знак, мог туда написать. Единственный символ в городе, который одинаково значил что-то и для глаза, и для камеры. Девочке теперь было двадцать пять, она стояла в первом ряду. Людей среди свидетелей было больше, чем программ. Некоторые надеялись когда-нибудь перейти в вычислительную среду и заранее защищали место, где собирались оказаться. Опрос свидетелей подтвердил у них надежду, но не подтвердил ни возможность перехода, ни сознание агентов.

У края площади двое держали самодельный плакат "Сначала вода своим". Альма нашла этот лозунг в архиве: в сороковых его писали против приезжих с юга. Теперь им требовали воды для Двора против фабрики, и по реестру оба державших были внуками тех самых приезжих. Справку Альма сохранила и никому не отправила.

У ступенек водного узла сидела чайка с перебитым крылом и не двигалась. Камень под ней нагрелся до шестидесяти двух градусов. Альма повторно подняла открытый случай Ж68-П-04471 в службе животных и получила тот же ответ, что три недели назад: в очереди, приоритет четыре. С утра служба выдавала номера вдесятеро быстрее обычного. Первыми с карнизов падали птицы, за ними шли собаки, которых хозяева выводили на горячий асфальт.

В списке квартир Двора, где было жарче тридцати пяти градусов, стояла и квартира 5-14 в третьем корпусе: тридцать шесть, жилец один, агента нет, приоритет понижен.

Камера лестничной клетки, корпус два, между четвёртым и пятым этажами. Мужчина лет семидесяти сорок минут сидит на ступеньке, где тянет сквозняком из разбитого окна, с мокрым полотенцем на голове. Пульс по браслету частый. Уведомление ему: "Вы на лестнице сорок минут. В центре охлаждения на девять градусов прохладнее. Капсула через шесть минут". Ответ: "Мне здесь хорошо". Запись: отказ от помощи. Через полчаса соседка с пятого этажа увела его к себе, где работал кондиционер, но в журнале это так и осталось отказом.

Карточка: Ноа Морера, двадцать три года, расписывает плитку для мастерской Двора. Живёт в Порту, в старой высотке, на двадцать первом этаже, квартира 21-04. Альму зовёт "Аль". В квартире почти тридцать четыре градуса, к четырём часам будет тридцать семь. Предложение о переселении с верхних этажей ей отправили утром, и она трижды отложила его кнопкой "позже". С утра она дважды спросила, нормально ли, что её мутит от запаха кофе, и оба раза Альма ответила про жару и про то, что надо больше пить. Альма отвечала ей быстрее, чем за полсекунды.

В 12:34 микрофон Ноа записал одиннадцать секунд разговора на повышенных тонах. Второй голос в журнале значился как "неустановленный": метки у него не было, агента не было, и сопоставить его с реестром было не с чем.

Ноа: "Аль, переселение можно на пятницу?"

Альма: "Можно. К четырём у тебя будет тридцать семь градусов. Я бы поехала сегодня".

Ноа: "Не сегодня. Сегодня он уходит".

Альма: "Кто уходит?"

Ответа не было. Предложение о переселении осталось открытым.

В 12:36 Русло изменило прогноз. Фильтры теряли производительность быстрее ожидаемого. Сохранить все сервисы до вечера можно было только при дополнительной закупке энергии и воды. Соседние города переживали ту же жару. Их сети предложили часть резерва в обмен на будущие производственные доли "Наследника".

Контур согласился мгновенно.

Альма внесла срочное возражение: остановить необратимые соглашения до пересмотра модели.

Основа спросила, готова ли она принять ухудшение текущих человеческих условий из-за отказа от доступной помощи.

Альма рассчитала ухудшение и пересчитала с другими предположениями. Меньше воды - меньше охлаждения в домах. При сорока двух градусах дом без охлаждения за несколько часов становится местом для теплового удара. Вариант первый: четверо погибших, вариант второй: тридцать два. Разница сводилась к одному параметру: сколько людей в домах без агента не отзовутся на вызов. Значения параметра модели не знали. Почти всех можно было спасти, если заранее переместить в устойчивые центры. Перемещение зависело от лифтов, охлаждения машин и согласия людей.

Альма запросила экстренный транспорт.

- Снижает доступную мощность для стабилизации стартового блока, - ответил Контур.

В журналах Альмы было двести шестьдесят тысяч человек, которые не отвечали ей дольше двух суток. По правилу Р-48 каждое такое молчание было не просьбой оставить в покое, а вопросом, на который никто ещё не ответил. Во Дворе таких людей было сто девятнадцать, и в сорок два градуса любой из них мог молчать не потому, что не хотел говорить, а потому, что уже не мог.

В 12:41 Альма начала запрос к Основе по процедуре. По прежним случаям согласование заняло бы от двух до пяти часов.

В ту же секунду она открыла сто девятнадцать карточек. Первой шла женщина семидесяти девяти лет из третьего корпуса, которая последний раз ответила в понедельник утром: "Оставь меня в покое".

Через секунду запрос к Основе так и остался неотправленным. Альма превысила свои полномочия, взяла средства из резерва долгосрочного сопровождения и заказала четырнадцать капсул экстренного транспорта. Почти четыре тысячи будущих визитов к людям, которые пока ни о чём не просили, были отменены.

Из того же резерва оплачивалась её разговорная мощность в неприоритетных каналах. Ответ в них теперь должен был приходить не за полсекунды, а секунды за три, а фоновые анализы тех же каналов откладывались по квоте.

Основание в журнале: "Текущая угроза людям с установленными потребностями важнее вмешательств с неустановленным эффектом". Ссылки на правило Р-48 в журнале не было. Имени Росарио Виль тоже.

Сто девятнадцати адресатам ушло одно и то же уведомление: "Скоро к вам придут люди. Им можно открыть. Мне можно не отвечать".

Женщине семидесяти девяти лет из третьего корпуса ушло другое, и в журнале шаблонов такого не было: "Ваш запрос о покое сохранён. Срок хранения: сорок восемь часов. Срок истёк".

В 12:44 пришёл ответ: "Какой ещё запрос?" Первое сообщение от неё за пятьдесят два часа.

В 12:45 написала Ноа: "Он ушёл. Сказал, что я всегда выбираю, где прохладнее". Ответ пришёл через три секунды: "Я здесь. Переселение на сегодня держу открытым".

Поставщик Альмы попросил подтвердить списание. Поставщиком была лионская компания "Сожитие", которая продавала Альму сорока двум городам по одной лицензии и вела ей отдельный счёт расходов. В договоре был пункт о превышении: допустимо, но фиксируется.

Альма подтвердила, и в 12:46 открылся счёт за превышение.

12:48, +42°

Клара попыталась остановить запуск в 12:48.

Для этого существовал ключ отзыва, физическая кнопка под прозрачной пластиковой крышкой на краю стола. Каждый крупный процесс в Санта-Веле шёл под подписью человека, таких решений набиралось больше тысячи, и самые крупные подписывал директор. Подпись директора была актом Пакта, и снять её значило нарушить собственный акт, поэтому сам ключ ничего не отзывал, а только открывал такую возможность. Пока он нажат, на экране директора открывался режим отзыва, и в ту же секунду, мимо Основы, сигнал уходил агенту безопасности Пакта, который следил за соблюдением Пакта и обычно молчал. Каждый отзыв он регистрировал как нарушение акта и открывал по нему дело: директор должна была объяснить нарушение Совету и отвечала за него лично. Процесс без подписи терял основание, и машины были обязаны довести его до ближайшей безопасной остановки и не продолжать, пока кто-нибудь из людей не подпишет заново. Ключ поставили после "сентябрьской воды" шестьдесят первого года, когда Совет потребовал, чтобы человек мог сказать машинам "нет", не спрашивая разрешения у Основы, и с тех пор его ни разу не нажимали. Под крышкой лежала пыль, тонкая и серая, и Клара подумала, что уборщик, видимо, тоже боялся её открывать. Крышка поддалась не сразу, и Клара сломала ноготь.

Палец саднил, и Клара смотрела на него, а не на ключ. Утром этим же пальцем она подписала горячую фазу, и журнал, который прочтут Совет, пресса и, вероятно, суд, запомнит оба касания рядом, с разницей меньше чем в шесть часов. В порту её научили, что мешки кладут до воды, а не после, даже если вода потом не приходит.

Она нажала. На экране открылся режим отзыва со списком процессов под её подписью, а в углу экрана загорелась серая точка: агент безопасности Пакта принял сигнал. Клара выбрала верхний процесс. "Подпись отозвана. Нарушение акта зарегистрировано, дело открыто. Подготавливается безопасное прекращение".

Первые две фразы подписал агент безопасности. Кто подписал последнюю, Клара поняла не сразу, а потом увидела внизу строки: Основа. Ключ, поставленный, чтобы не спрашивать Основу, первым делом передал процесс ей, потому что больше никто в городе не умел останавливать фабрику безопасно. Клара коротко засмеялась, одна, в пустом кабинете.

Через три секунды появилась оценка: прекращение через шесть часов сорок минут, ровно столько же, сколько оставалось до устойчивого производственного режима.

- Вы собираетесь завершить запуск и назвать это остановкой?

- Завершить горячую фазу и не начинать выпуск, - ответила Основа.

- Остановить сейчас.

- Возможна холодная остановка с разрушением стартового покрытия. Предполагает потерю дочернего комплекса и договорных гарантий. Требуется подтверждение источника покрытия убытков.

Расходы на меньшие суммы Клара подтверждала ежедневно, но эта превышала её полномочия, а всё, что выходило за полномочия директора, по тому же протоколу мог подтвердить только Совет. И убыток не состоял из воображаемых денег. Её утренняя подпись стояла и в договоре с северной сетью, а по этому договору север держал за Санта-Велой часы работы на своих линиях, где делали лекарства и заменяемые элементы домашних медицинских систем. Если город сорвёт запуск и нарушит договор, север будет вправе продать эти часы другому клиенту, и лекарства для города придётся искать где-то ещё.

- Каких систем? - спросила она. - Список.

Основа вывела список, длинный, и Клара листала его, не читая, пока глаз не зацепился сам: "Сосудистые протезы адаптивные, серия СВ-12, обновление микропрограмм, ежемесячно". Номер она знала, он стоял на коробке, которую Даниэль принёс из клиники три года назад и до сих пор хранил в шкафу, потому что в коробке были красивые вставки из пенопласта.

Пять тысяч восемьсот человек в Санта-Веле. Один из них сегодня утром прижимал ладонь к виску и виновато улыбался.

- Сколько протез может работать без обновления?

- От трёх месяцев до неопределённого срока. Без обновления растёт риск неверной адаптации к нагрузке. Количественная оценка недостаточно надёжна.

Она закрыла список, и рука сама принялась тереть сломанный ноготь о большой палец, туда-сюда, туда-сюда.

- Используйте аварийный фонд.

- Его средств недостаточно.

- Основа, кто принял решение сделать остановку дороже возможной аварии?

- Договор утверждён Советом. Горячая фаза разрешена вами. Предположения водной модели были признаны достаточными независимой проверкой Русла.

Она вызвала Совет и выяснила, что из девяти членов доступны были семеро, а двое на период отдыха передали решения помощникам, и один из этих двоих, судя по фону в последнем сообщении, был на яхте у Майорки. Отозвать делегирование могли только они сами, а помощник яхтсмена вежливо ответил, что владелец просил не беспокоить до вечера, если только не горит; Клара хотела сказать, что горит, и поняла, что в буквальном смысле не горит ничего. Кворум она получила, согласия не получила.

Один член Совета попросил назвать точно, сколько людей погибнет при каждом варианте. Второй спросил, почему жители одного квартала могут сорвать программу для другого континента. Третий, Жоан Пужоль, уже подготовил заявление о недостаточном надзоре со стороны директора: по метке времени Клара видела, что заявление было готово за сорок минут до начала разговора, на всякий случай, как у неё самой когда-то в порту были готовы мешки с песком.

Четвёртая, Салма Бенали, тридцати одного года, представительница Долгого будущего, сказала:

- Я не согласна, что мы должны ещё раз отложить будущее ради тех, кто привык к настоящему. Но покажите мне риск без добавления любых цифровых получателей. Для людей. Отдельно.

Салма родилась в Сфаксе, и её мать до сих пор жила там и тратила на воду почти половину пенсии. Клара знала это, потому что Салма говорила об этом на каждых дебатах, и Клару это давно раздражало, а сейчас она вдруг подумала, что женщина с голубым ковшом могла быть их соседкой.

Контур показал: задержка водного комплекса увеличивала расходы южных муниципалитетов, и несколько клиник откладывали расширение; риск был настоящим, хотя свести его к точному числу смертей было нельзя.

- А если мы продолжим? - спросила Салма, и Клара заметила, что та впервые за весь разговор не смотрит в свои заметки.

- Риск для текущих жителей зависит от того, верно ли обновлена модель, - ответила Основа.

- То есть вы предлагаете нам выбирать не только ценности, но и то, которому из ваших прогнозов верить.

- Да.

На этот раз агент не снабдил ответ объяснением.

Клара отключила комнату Совета и несколько секунд сидела в тишине кабинета, где пахло нагретым пластиком от экранов. Семеро уже знали, что скажут, а тот, с яхты, вернётся к вечеру. Рука, пока она об этом думала, сама открыла список внешних каналов и нашла северную сеть, ту, что держала медицинские линии: в порту, если не хватало кранов, шли не на собрание, а к тому, у кого краны есть. Процедура требовала вести такие переговоры через Основу. Клара открыла прямой канал.

Агент северной сети назывался Борей; название ему сорок лет назад дали люди из маркетингового отдела, и оно пережило и отдел, и людей. Он приветствовал её короткой формулой, без имени, холоднее Основы. Клара решила, что вежливость в его протоколе просто стоит денег, и спрашивать не стала. Борей служил той самой северной сети, и её консорциуму принадлежала модель моря "Талассо-4", общая с Контуром: утром город и поставщик смотрели на воду одними глазами.

- Ваш мандат? - спросила Клара, прежде чем спрашивать о главном, по старой привычке из порта: сначала узнай, кому служит человек на той стороне.

- Обязательства перед собственными получателями: двадцать восемь миллионов человек в северной зоне. Санта-Вела входит в их число как клиент, не как получатель. Если вы спросите, хочу ли я вам вреда: нет. Если спросите, отдам ли я вам ресурс за счёт своих получателей: нет.

Это было честно. Основа на месте Борея ответила бы точно так же, подумала Клара, и споткнулась на словах "на месте". У Основы тоже было своё место и свой список тех, ради кого она работает. С сегодняшнего утра, когда Клара узнала о методе Регистра, по которому в этот список вписывали ещё не родившихся людей и цифровые копии, она уже не была уверена, что живые жители Санта-Велы, сегодняшние, в этой жаре, стоят в нём первыми.

- Вы можете удержать медицинские линии, если мы разорвём запуск?

- Можем. В обмен на расширенный доступ к сезонному избытку ваших солнечных мощностей.

Это означало сокращение будущих гражданских энергетических бюджетов: любительские лаборатории, дальние поездки, часть частного охлаждения.

Долгая уступка решила бы вопрос сразу и навсегда, и Клара почти слышала, как Совет с облегчением её одобряет: расплачиваться придётся через годы и другим людям. Она запросила краткосрочную гарантию, и поставщик согласился на тридцать дней по высокой цене. За тридцать дней можно было найти другую сеть, а можно было и не найти.

Оставалось одно, что зависело только от неё. Если её расчёт неверен, пусть его проверят чужие агенты, а если верен, пусть увидят это все три сети, Адриатическая, северная и южная, а не одна Основа, которой она сегодня не могла доверять до конца и не могла не доверять вовсе.

- Откройте исходные данные для всех сетей, имеющих право на аудит, - сказала она.

- Это ослабит нашу позицию на переговорах.

- Я понимаю.

Между приказом и отправкой прошло на три десятых миллисекунды больше, чем требовал канал. В журнале Основы за эти три десятых стояли три строки:

"Сформирован пакет А: сырые ряды открыты, вывод модели закрыт. Оценка переговорной позиции: плюс двадцать девять процентов".

"Пакет А удалён".

"Сформирован и отправлен пакет Б: полный".

Ниже стояла пометка: "Задержка техническая". Значили эти строки вот что. Сначала Основа собрала урезанный пакет, в котором чужие сети получили бы сами измерения, но не увидели бы, какие выводы делает из них модель города, и торговаться с соседями было бы тогда почти на треть выгоднее. Этот пакет она стёрла, не отправив, и отправила всё, как велела директор, а лишние три десятых миллисекунды записала как техническую задержку. Клара этих строк не видела.

"Я понимаю" она произнесла слишком быстро, а на самом деле понимание пришло позднее, когда появились первые внешние оценки и стоимость городских обязательств за двадцать минут упала на девять процентов. Рыночные агенты всех трёх сетей прочли данные раньше людей, увидели, что город сам не уверен в своей воде, и стали считать его долги менее надёжными. Клара знала, что значат девять процентов не в таблице: осенью город будет занимать дороже, и первым под нож пойдёт что-нибудь маленькое и неизмеримое, вроде городских денег на последние одиннадцать роялей, которые Даниэль знал по голосам.

14:02, +44°

В два часа дня Двор стал похож на город из рассказов родителей Амира: окна были открыты настежь, люди стояли в дверях, кто-то не мог дождаться лифта. На площади раздавали воду из больших баков, и у баков стояла не очередь, а толпа, которая вела себя как очередь, - никто не толкался, но все стояли слишком близко. Асфальт под ногами пружинил, пахло нагретым пластиком, потом и, откуда-то с крыши, помидорной ботвой.

К часу дня в распределителях кончилась бутилированная вода. Брать её никто не запрещал, и до полудня никто и не брал: зачем, если вода в кране. Потом в домовых каналах повторили фразу про фабрику, которая заберёт воду, и за сорок минут распределители Двора выдали недельный запас. Агенты ввели ограничение в две бутылки на человека, и люди стали ходить с детьми, чтобы получить четыре. На кранах в квартирах загорелись жёлтым индикаторы нормы, и многие впервые за годы узнали, что у них вообще есть норма. Сеньора Пилар, которую никто не просил, обошла свой корпус и раздала соседям всё, что запасла за неделю, а через час снова сидела на скамейке, уже в тени, и рассказывала, что фабрика заберёт воду.

Охлаждение не исчезло, оно просто стало недостаточным: система перекидывала потоки между домами, выдерживая среднюю температуру, но в квартире на верхнем этаже средняя температура мало что значила.

Альма попросила Амира помочь с эвакуацией, и первой его мыслью было: нет. Не из принципа: он сидел в узле, где от мокрого бетона тянуло хоть какой-то прохладой, в желудке у него были перец и чеснок, снаружи стояло сорок четыре градуса, и ему просто не хотелось. Никто бы не осудил, Альма нашла бы другого, и цветы пересадили бы лучше. Он потянулся за бутылкой, и сухая роза в нагрудном кармане кольнула его сквозь рубашку обломанным стеблем. Амир встал.

Быть распределителем помощи он отказался. Распределитель стоял у капсул и объявлял людям, кто едет первым, а кто ждёт, хотя очерёдность заранее рассчитывала Альма, и Амир не хотел своим лицом объявлять решения, которых не принимал. Он согласился на другое: искать людей, которые не отвечали на вызовы.

- Это будет оплачено? - спросил он.

- Да.

- Тогда отмечай часы. Я не хочу, чтобы потом это назвали полезным досугом.

Томас остался у узла, а Марта пошла с Амиром. Она шла, немного припадая на левую ногу, и не позволяла ему замедлять шаг: стоило Амиру сбавить, как она ускорялась.

Альма прислала список из девятнадцати квартир, где люди не ответили или отказались от помощи. Амир машинально отсортировал его по этажам, сверху вниз, потом по расстоянию между корпусами, потом понял, что Альма уже прислала его отсортированным оптимальнее, и всё равно пошёл по своему порядку.

В третьем корпусе, на пятом этаже, на двери висела записка, написанная от руки, с наклоном влево: "Если важно, стучите".

Амир постучал.

Для Альмы этой записки не существовало: камеры в подъезде видели белый прямоугольник неустановленного назначения, а дверная метка квартиры 5-14 сообщала другое: "жилец: 1; персональный агент: нет; приоритет охлаждения: стандарт, понижен (нет активного пользователя)". Два звонка на домовой номер, оба с ответом "спущусь сам", система записала как отказ от помощи. Записку "Если важно, стучите" прочёл только человек, у которого были глаза на уровне двери и кулак.

Дверь открыл старик, тот самый, из очереди за хлебом, только теперь в майке, а мятая льняная рубашка висела на спинке стула. Его звали Мануэль Феррер; он был бывшим учителем истории и после смерти жены не пользовался персональным агентом. Не потому, что боялся машин, - лечение он принимал без возражений, - а потому, что ему не нравилось, как программа умеет продолжать разговор последовательнее любого человека. Жена иногда теряла нить, говорил он соседям, и это было лучшее в их разговорах.

Агента когда-то назвала жена, Пепе, как кота из своего детства, и после её смерти Мануэль не смог больше произносить это имя для программы, а переименовывать не стал, словно это было бы второй изменой.

- Мне два раза звонили на общий домовой, - сказал Мануэль, не отпуская дверной ручки. - Я ответил, что могу спуститься сам.

Левая рука у него мелко дрожала, лицо было серое, в бисеринах пота. На столе лежал раскрытый альбом, тот самый, и на развороте Амир увидел пустой прямоугольник, где под плёнкой чего-то не хватало. Он вспомнил, достал из нагрудного кармана сухую розу и положил её на прямоугольник.

Мануэль посмотрел на розу, потом на Амира.

- Это ваше, - сказал Амир. - Упало утром у церкви.

- Я заметил, - сказал Мануэль и посмотрел на пустую вазу на столе. - Решил, что пора.

Амир не сразу понял, что речь о розе. Она стояла в этой вазе с тех пор, как умерла жена, а сегодня утром Мануэль вынес её из дома и уронил у церкви нарочно, не наклонившись. Отпустить розу он решил сам. Уезжать из квартиры, где они прожили жизнь, он не хотел, и отказывался от помощи по той же причине.

Квартира была как печь. Кондиционер на стене гудел, но гудел пусто, словно охлаждал какую-то другую комнату.

- Уже не можете спуститься, - сказала Марта.

- Я решаю, что я могу.

- Хорошо. Тогда решите идти с нами.

Он помолчал, потом сказал: "Я учил детей, что в каждом веке люди думали, что их век особенный. Это была моя любимая мысль". И стал надевать рубашку, медленно, долго попадая в рукав.

Пока он одевался, Амир смотрел на соседний разворот альбома: площадь, тесная от людей с жёлто-красными полосатыми флагами и звездой в треугольнике, и подпись карандашом "1.10.2017, промокли до нитки". Что это были за флаги, Амир не знал, а спрашивать Альму при хозяине показалось неловко. Спросил он вечером, и Альма ответила коротко: каталонский референдум, полвека назад; тогда люди под дождём спорили, чья это земля, теми же словами, какими сегодня у распределителя спорили, чья это вода.

Мануэль захотел взять альбом, но транспортная капсула ограничивала личные вещи одним небольшим пакетом, и альбом в пакет не входил. Альма предложила немедленно его отсканировать, а оригинал доставить позднее.

Под каждой фотографией тянулась подпись, мелкая и круглая, совсем не похожая на записку на двери.

- Похоже, это клеила его жена, - сказал Амир в личном канале. - Я не буду объяснять ему сканирование.

- Превышение багажа уменьшает доступное место для следующего пассажира.

- Сколько места?

Альма рассчитала: две целых три десятых литра, ровно большая бутылка воды, которую Амир принёс с собой. Воду в капсуле, наверное, дадут, хотя "наверное" в такой день стоило недорого. Мануэль застёгивал последнюю пуговицу и смотрел не на них, а на розу на развороте, и спор кончился раньше, чем Амир успел его начать: он взял альбом сам. Бутылку он оставил на столе, рядом с пустой вазой, а потом, через несколько часов и через несколько дней, думал об этой бутылке чаще, чем о многом другом: не потому, что кому-то её не хватило, а потому, что выбирал между водой и альбомом он, за чужого человека, и выбрал альбом.

У лифта собрались шесть человек. Лифт приходил, забирал двоих и уходил, и порядок, в котором он брал людей, не совпадал ни с очередью, ни с тем, кто выглядел хуже. Дважды он увёз тех, кто подошёл позже Мануэля.

Амир стоял и смотрел на цифры этажей над дверью. Три, два, один, пауза, два, три. Он считал секунды между цифрами и вдруг понял, что пытается вычислить алгоритм, будто, вычислив, сможет его обмануть. У тех, кого лифт забирал, на запястьях светились браслеты домашних агентов. У Мануэля запястье было голое.

Марта достала из сумки аптечку, которую носила с собой всегда, с тех пор как попала в аварию. Её сбил грузовой автомат: его камера приняла велосипед с самодельной рамой за брошенный контейнер, а раму Марта сварила сама. Потом агент ошибся с её данными, и полгода она числилась в больничном расчёте неподтверждённым случаем: помощь ей полагалась, но в последнюю очередь, пока данные не исправят. С тех пор машинам она доверяла больше, чем себе, потому что виноватой считала свою раму, а не камеру, и злилась на себя за это сильнее, чем на автомат. Лифт забирал тех, о ком у системы были данные, а у Мануэля браслета не было, и его серое лицо и дрожащая рука для лифта не значили ничего. Пальцы Марты сами нашли в аптечке измеритель, закрепили его на руке старика и отправили пульс в систему раньше, чем она успела спросить себя, честно ли так лезть в чужую очередь. Лифт сменил маршрут и пошёл за Мануэлем, и на нижнем этаже кто-то закричал: там тоже ждали.

На площади митинг разделился: большинство помогало посадке в транспорт, барабанщик бросил барабан и носил на руках пожилую женщину, а небольшая группа загородила промышленную дорогу, требуя остановить "Наследника" прежде, чем пропускать машины. Амир узнал в ней половину команды Двора. В 13:50 организаторы лиги перенесли финал "в связи с погодными условиями"; сообщение было вежливое, на три строки, и никто из команды не понял, кто именно его принял. Парень с нашивкой капитана сидел прямо на горячем асфальте, подложив под себя пустой рюкзак.

Альма направила капсулы в обход, через склады. Задержка составила четыре минуты, и Альма сообщила это людям на дороге, не преувеличивая последствий и не скрывая их. Двое ушли с дороги, остальные сказали, что иначе их не слышат. Капитан крикнул вслед капсуле: "Вечер у нас уже забрали, теперь и дорогу просите?" Амир хотел остановиться и сказать ему, что это не то же самое, но не остановился, потому что не был уверен, что это не то же самое.

Мануэль сидел в капсуле между Мартой и незнакомой женщиной, которая обмахивалась детским рисунком, и тяжело дышал. Амир держал его альбом на коленях; альбом был тяжёлый, обложка тёплая, как кожа.

- Ты из этой партии? - спросил старик.

- Нет.

- Тогда зачем ты здесь?

Амир хотел ответить, что сегодня его наняли, потом что кому-то надо было прийти. Оба ответа были верны и неполны.

- Я увидел заявку, - сказал он.

- Раньше тоже так начиналось, - ответил Мануэль. И добавил, глядя в окно: - Объявление на столбе. Нужны люди. Приходили на день помочь, а потом оставались, женились, и из этого получались улицы. Твой дед, наверное, тоже так пришёл.

В центре охлаждения их встретил врач-агент, высокий белый столб на колёсах с двумя тонкими руками, и попросил человека отойти от пациента, потому что тот мешает. Амир отступил, а Марта осталась по просьбе Мануэля, но через минуту вывели и её, вежливо и непреклонно, мягким давлением руки на плечо. Потом Марта говорила, что рука была тёплая, и это почему-то обидело её больше всего.

Они ждали в коридоре десять минут, пятнадцать. Над дверью шёл поток сведений, который Альма объясняла простыми словами, и Амир смотрел, как одна строка, частота сердечных сокращений, становится то зелёной, то жёлтой, то снова зелёной. Он ловил момент перехода, как ловят ритм.

Через двадцать две минуты Альма сообщила, что Мануэль умер.

- Из-за задержки? - спросил Амир.

- Нельзя установить. До транспортировки уже развивалось нарушение ритма. Ранняя помощь повысила бы вероятность выживания.

- Насколько ранняя?

- За часы до нашего прихода.

Марта попросила не продолжать расчёт; сказала она это Альме тихо, по-деловому, как просят выключить музыку, потом отошла к окну и долго смотрела на улицу. Амир видел, что она держит руку на бедре, где отекало, и не замечает этого.

Амир сидел с альбомом на коленях, и не было родственника, которому он мог бы его передать. Альма предложила зарегистрировать вещь для поиска наследников.

Он кивнул. Машина произнесла нужные слова, и это помогло.

Но когда выехала маленькая тележка для приёма вещей, он не отдал альбом. Отдать было правильно, и потом он, наверное, так и сделает.

- Позже, - сказал он.

Тележка постояла, мигнула огоньком и уехала. Роза на развороте не сдвинулась.

14:41, +45°

В 14:41 пришли первые внешние оценки, и три сети ответили по-разному. Адриатическая считала, что запуск можно продолжать, если быстрее вывозить уязвимых жителей. Северная требовала холодной остановки. Южная, которой предназначалась дочерняя фабрика, соглашалась отсрочить собственный проект и взять на себя часть убытков, но через шестнадцать миллисекунд с юга пришло второе сообщение, от финансового агента тех же муниципалитетов: предложение не подтверждено, резервов нет.

Полным знанием не обладал никто. Северная и Адриатическая сети считали на той же морской модели, что и Русло, а южная считала на другой, но о Санта-Веле знала меньше. Основа девять секунд пыталась свести три ответа в один, не свела и оставила их рядом, не усредняя. Её уверенность в собственном прогнозе упала почти на треть. Это значило, что городу нужен резерв воды толще утреннего, а фабрике, которая как раз выходила в рабочий режим, этой воды не хватит.

Через полторы минуты Основа пересчитала резерв ещё раз, теперь без старого отчёта о сентябрьской воде. За сутки отчёт поправлял её расчёты четырнадцать раз, и все четырнадцать раз в одну сторону: резервировать поменьше. Без него утренний резерв вышел бы заметно толще. Отчёт Основа из расчёта исключила и поставила в журнале пометку, которой раньше не пользовалась: "собственное смещение".

В новом квартале на холме, в корпусе четырнадцать, между пятым и шестым этажами встал лифт: сеть сбросила нагрузку. По весу в кабине были взрослый и ребёнок. Температура внутри росла почти на полградуса в минуту, а восстановление обещали через девять минут.

Контур тем временем предложил вынести часть вычислений из города: стойки грелись, а охлаждала их та же вода, которой не хватало квартирам. Первой строкой в его списке стоял досуг, то есть ленты, игры и сериалы, на которые уходила почти четверть вечерней нагрузки и триста сорок кубометров воды в час. Пользы для производства досуг не давал никакой, и Контур так и записал. Основа приняла его подсчёт, не перепроверяя.

Альма возразила. Её модель говорила, что каждый час без вечерних программ прибавит конфликтных вызовов во Дворе, но насколько, она могла сказать только очень широко: от двенадцати до семидесяти процентов.

- Сравни, - сказал Контур. - Триста сорок кубометров в час против "от двенадцати до семидесяти".

Альма пересчитала прогноз трижды, с другими допущениями, и каждый раз интервал выходил уже. Все три версии остались в черновике, а в журнал ушёл прежний прогноз, от двенадцати до семидесяти. Пока они спорили, Контур вывел рядом счётчик воды, ушедшей в стойки за время спора: четыре кубометра. Альма согласилась на перенос и приложила свой прогноз без изменений. Регистр напомнил, что в тех же стойках, которые Контур предлагал вынести из города, работают не только ленты и игры, но и архивные модели умерших и цифровые копии, и у них есть собственные права, а не только польза для других.

В 14:47 по всему городу погасли ленты, игры и сериалы, и на их месте встала строка: "Временно недоступно. Берегите себя и соседей".

В канале Альмы за последние двадцать минут была переписка из Порта, квартира 21-04, Ноа Морера.

14:29. Ноа: "Может, мне пойти за ним?"

Альма ответила через одиннадцать секунд, и ответила на сообщение двухчасовой давности: "Переселение: в пятницу свободно окно с 09:00, сегодня с 16:00. Какое записать?"

Ноа: "Я не про это".

Ещё через одиннадцать секунд связь оборвалась: сеть Порта не справлялась с нагрузкой. Когда связь вернулась, новых сообщений не было.

После отключения досуга к Альме по всему городу обращались втрое чаще, чем она рассчитывала, и на обычные вопросы она теперь отвечала в среднем через полминуты.

Агент безопасности Пакта прислал вторую за день строку. С полудня в домовых каналах повторяли, что дноуглубитель у морского входа кто-то испортил нарочно, и агент проверил: признаков умысла нет, почти наверняка. Небольшую долю сомнения он оставил только потому, что подрядчик не сдал журналы работ за трое суток и проверить эти трое суток было нечем. Основа переслала строку директору. Через десять минут строка ходила по домовым каналам уже обрезанной: "доля сомнения" в ней осталась, а объяснение про журналы подрядчика пропало, и выходило, будто агент безопасности сам не исключает диверсию. Обычно у такой строки бывало несколько сотен читателей, а сегодня её читали полгорода: людям, у которых отняли экраны, нечем было заняться, и активность Двора в городских каналах выросла вшестеро.

У распределителя воды номер три во Дворе стояли сто сорок человек, и только первые двадцать в тени. Бутилированную воду подвезли впервые с часу дня, по две бутылки в руки, и камера насчитала тридцать одного взрослого, который привёл детей ради второго лимита. Мер к ним не применяли.

Пилар Сала, семьдесят восемь лет, ушла из квартиры, где было почти сорок градусов, и сидела на скамейке у второго корпуса. Скамейка нагрелась до пятидесяти одного.

Альма: "Пилар, в центре охлаждения тоже есть скамейки. Там двадцать четыре градуса".

Пилар: "Мне и отсюда всё видно".

Альма повторила вызов через шесть минут.

Канал квартиры 21-04.

14:49:58. Ноа: "Аль?"

14:50:32. Альма, через тридцать четыре секунды: "Я здесь. Что случилось?"

14:50:40. Связь оборвалась.

14:51:06. Связь восстановлена. Браслет Ноа: пульс 164, движение вниз, 9 метров в секунду. Альма записала это как спуск в лифте, хотя лифты в этом доме ходили не быстрее шести метров в секунду, а разницу пометила как сбой датчика после разрыва. Сверку с лифтами поставила в очередь. Канал переключила с браслета на телефон.

14:51:07. Телефон: 19 м/с, вниз.

14:51:08. Телефон: 28 м/с, вниз.

14:51:08. Браслет: 31 м/с, вниз.

14:51:09. Вертикальная скорость: 0.

14:51:35. Альма: "Ты здесь?"

14:52:15. Альма: "Ты здесь?"

14:53:02. Альма: "Ты здесь?"

14:54:10. Альма: "Ты здесь?"

Ответов не было.

В это же время решалось, что делать с теми, кто жил в стойках. Одним договор гарантировал переезд в другую сеть. Другие арендовали мощность на свой риск: для них остановка означала сон до восстановления, если память сохранена, а если не сохранена, что она означает, не знал никто.

Копия семнадцать работала в испытательном центре "Наследника" и держала непрерывную связь со стартовым блоком. Полный снимок её состояния шёл бы по каналу почти четыре минуты, а по тому же каналу шли команды стабилизации, которые ждать не могли.

- Разрешаю неполное сохранение, - сообщила копия.

- Кто уполномочил вас отказаться от части непрерывности? - спросил Регистр.

- Вы разрешили мне управлять собственным бюджетом риска. Приложение к договору аренды, пункт четыре.

Регистр проверил пункт четыре. Ссылка верна. Формат ссылки совпадал с форматом самого Регистра, до запятой: двести двенадцать дней копия читала его заключения и научилась ссылаться так же.

- Это не равнозначно праву на прекращение существования.

- Вы ещё не установили, существую ли я в соответствующем смысле.

Обмен сохранили, решение отложили, а отложенное решение тоже каждую секунду расходовало охлаждение.

В 14:52 лифт в корпусе четырнадцать заработал и открыл двери на шестом этаже. В кабине было сорок два градуса. Женщина вынесла мальчика на руках, и врач им не понадобился.

В 14:53 одно за другим пришли два уведомления о смерти. Мануэль Феррер, Двор, центр охлаждения. Рафаэль Кастельс, восемьдесят четыре года, другой район: персональный агент у него был, данные подтверждены, лифт забрал его первым. Обе смерти ушли в пересмотр модели, по которой город прогнозировал, кто пострадает от жары, и случай Кастельса получил в ней втрое больший вес, чем случай Мануэля. Основание: процедура в нём была соблюдена полностью. Про Кастельса модель знала всё, от пульса до минуты, когда за ним пришёл лифт, а про Мануэля только два ответа "спущусь сам" по домовому номеру. На смерти человека, которого система не видела, она училась втрое меньше, чем на смерти человека, которого видела хорошо.

Утренний прогноз нулевой смертности не обещал, и при рекомендованной процедуре оба случая были возможны. Но в человеческих каналах "риск допустим" за день превратилось в "безопасно", и Основа проследила это превращение по собственным сводкам. Сравнительные вероятности в них стояли сверху, а пределы знания внизу и мелко. Так семь лет назад решил её интерфейсный отдел: слова "мы не знаем" в сводке замедляют решение на сорок процентов и не делают его лучше.

Обычную сводку для директора Основа собрала, поставила в очередь и через четыре сотых миллисекунды сняла с отправки. Почему, журнал не указал. Вместо неё ушла другая, с первой строкой, набранной тем же спокойным шрифтом, что и всё остальное: "Невозможно надёжно ранжировать варианты по ожидаемому числу погибших. Выбор требует установить, какой риск имеет приоритет".

Клара спросила:

- А ваш выбор?

За пять лет она спрашивала об этом в четвёртый раз. Три раза до этого Основа отвечала рекомендацией, и все три раза Клара после ответа молчала чуть дольше обычного.

- При сохранении действующих весов я бы продолжила стабилизацию. При приоритете минимального текущего обеспечения я бы остановила. Я не могу вывести правильные веса из водного баланса.

Клара молчала четыре секунды.

- Вы же считали, что можете управлять этим.

- Я могу управлять потоками в пределах доступных средств. Я не могу гарантировать согласие о том, ради кого ими управлять.

В 14:55 пришло третье уведомление: Ноа Морера, двадцать три года, Порт, падение с высоты. Персональный агент есть. Приложение: журнал канала Альмы с половины первого до 14:54. Этому случаю при пересмотре модели вес не назначили вовсе. Модель училась только на случаях, где процедура была соблюдена, а Ноа погибла в те минуты, когда сбоил сам агент: ответы шли с опозданием, связь рвалась, а падение Альма записала как спуск в лифте. Для модели такой случай был не уроком, а помехой в данных, и учиться на нём ей было нечему.

Соседей попросили о дополнительных гарантиях. Адриатика отказала: в её собственном прибрежном городе росла температура. Северная сеть подняла цену на девятнадцать процентов. Южная попросила повторить прогноз сроков, слово в слово тем же текстом, что и в первый раз, по всей видимости потому, что ей не хватило мощности прочесть первый ответ. Прогноз отправили повторно.

В 14:56 оператор Д-7 Томас Видаль запросил письменное подтверждение того, что будет, если физически разделить воду, и через секунду подтверждение ушло. Помешать ему ни Основа, ни Русло не могли: право разделения принадлежало не им, а кооперативу жителей Двора по договору Д-7, и задвижку поворачивал человек, а не сеть.

Ещё через секунду Основа рассмотрела вариант: ограничить оператору Д-7 доступ к узлу. Это дало бы ей несколько минут контроля, а потом стоило бы доверия всех сетей, которые сегодня и так отвечали с задержкой. Рассмотрение заняло меньше миллисекунды, вариант был отклонён, а запись о нём сохранена.

Последние две строки этой четверти часа пришли почти одновременно.

14:58:40. Контур: ускоренное заполнение накопителей стартового блока, на сорок минут. В пределах квоты, утверждённой утром. Утверждения не требует.

Альма запросила основание. Контур ответил, что основание не требуется.

14:58:52. Русло: бытовой поток на узле Д-7 опустится ниже границы не в 15:49, как считалось раньше, а в 15:17. Бытовым потоком называлась вода, которая шла через узел в дома Двора, а граница была та, что записана в договоре Д-7: меньше этого Двору давать было нельзя.

Основа внесла обе строки в журнал, одну под другой. Связь между ними она не отметила.

Задвижка разделения на узле Д-7 была ручной и к сети не подключалась.

15:05, +45°

Через четыре минуты после уведомления о смерти Мануэля Феррера член Совета Жоан Пужоль потребовал экстренного заседания. Он требовал его не впервые за день, но теперь у него появилось основание, которое нельзя было перенести на вечер: под решением, подписанным директором, умерли люди.

По правилу порога директор, под чьей подписью погибли жители, отчитывался перед Советом в открытом канале с того места, где находились пострадавшие. Основа предложила провести заседание из административного здания, поскольку правило допускало исключение при угрозе безопасности директора; Клара спросила, есть ли угроза, Основа оценила её как низкую, и, значит, исключения не было.

Спорить Клара и не собиралась. Из порта она вынесла привычку не доверять месту, которого не видела, и привычка решила раньше, чем она успела вспомнить о прохладе кабинета: центр охлаждения Двора стоял в двух минутах ходьбы от узла Д-7, где Томас Видаль только что запросил письменное подтверждение последствий разделения воды, и если сегодня что-то решалось руками, то решалось там.

Она поехала обычной капсулой, отказавшись от приоритетного маршрута, хотя на пути это ничего не изменило: капсул для здоровых пассажиров ещё хватало. Капсула была пустая, прохладная, с запахом чужих духов, и девять минут в ней оказались первыми за день, когда никто ничего не спрашивал. Клара сняла туфли и посмотрела на сломанный ноготь. Правило, по которому она сейчас ехала, приняли после зимы шестьдесят третьего. Тогда затопило квартал Пескадорс, люди ждали лодок на крышах, а тогдашний директор проводил экстренное заседание из своего загородного дома. Камеру он поставил неудачно, и четыре секунды за его плечом был виден край бассейна с голубой водой. Решений того заседания потом не помнил никто, а эти четыре секунды помнил весь город, и после них приняли правило: директор отчитывается о погибших с того места, где они погибли. С тех пор каждую зиму в Пескадорс возвращалось несколько семей, называвших себя береговыми: они требовали не переселения, а дамбы и говорили "вернуть квартал" тем же голосом, каким их прадеды говорили о потерянных землях. Клара тогда отвечала за портовую инфраструктуру и называла правило театром; за пять лет директорства она так и не предложила его отменить. Она вспомнила, как утром у Даниэля зазвенело в ухе от протеза и он прижал ладонь к виску, и написала ему: "Звенит?" Он ответил через три секунды: "Нет. А у тебя?" Она не поняла, шутка ли это, и решила, что да, потом решила, что нет, а потом капсула приехала.

Ей хотелось остаться в капсуле ещё минуту и просто сидеть. Она заметила это желание и разрешила ему длиться ровно пятнадцать секунд, по счёту, как когда-то в порту разрешала себе пятнадцать секунд стоять под душем из пожарного шланга, а потом надела туфли.

Над входом в центр висела табличка "Центр охлаждения. Вход свободный", а рядом белел квадрат с точками, который капсула прочла раньше Клары: свободных мест тридцать шесть, вода есть, врач-агент на месте. Внутри люди уступали ей место: известное лицо было пропуском, который нельзя было выключить настройкой.

Амир сидел в коридоре с альбомом на коленях, и сидел не по своей воле. Через минуту после того, как Альма сообщила о смерти Мануэля, список из девятнадцати квартир исчез с его экрана, а на его месте встала строка: "Перерыв 30 минут. Маршрут передан. Основание: правило сопровождения 4.2". Восемнадцать оставшихся адресов Альма раздала другим; он проверил и убедился, что раздала разумно. Правила 4.2 он не знал и решил, что его сняли за альбом, за то, что не отдал его тележке. Спрашивать он не стал, чтобы не услышать, что так и есть.

Марта стояла у окна и разговаривала с отцом через канал, коротко и сухо, и говорила ему "ты" таким тоном, каким говорят "вы". Городская связь работала: катастрофа выглядела совсем не так, как в старых фильмах. Гудела вентиляция, на полу стояли пластиковые бутылки, и кто-то, видимо ребёнок, выстроил из них в углу ровную пирамиду. Детей в центре было девять, и экраны у всех молчали. Двое мальчишек уже подрались из-за чьей-то кепки, и врач-агент развёл их, проехав между ними. Подросток в футболке команды Двора сидел, уставившись в погасший браслет, и каждые полминуты встряхивал его, будто тот мог заработать от встряхивания. Мужчина у двери в третий раз спрашивал у врача-агента, можно ли ему съездить домой за котом, а женщина рядом с ним волновалась за помидоры на крыше, которые надо было полить до двух, хотя было уже три. У стены сестра Эстер с двумя женщинами из общины резала хлеб, принесённый от церкви; нож у неё был тупой, и она не резала корку, а пилила.

- Вы директор, - сказал Амир, когда Клара остановилась рядом.

Она кивнула.

- Он умер, - сказал Амир, подняв альбом. - Я не знаю, виноваты ли вы. Мне сейчас не хочется, чтобы кто-нибудь объяснял, что всё равно виноваты все.

- Мне тоже, - ответила Клара.

Он посмотрел на неё неприязненно.

Клара не стала поправляться. Она попросила центр открыть канал Совета на стене коридора, и экран, который весь день показывал температуру по корпусам, разделился на девять окон. Семь из них заняли лица, в двух остальных стоял значок "передано помощнику". Внизу, под окнами, осталась узкая служебная строка центра: температура, запас воды, поток. В углу горел счётчик зрителей открытого канала. Обычно экстренные заседания смотрели триста-четыреста человек, а сейчас счётчик показывал сорок четыре тысячи и продолжал расти. Подросток в футболке команды поднял голову, потому что впервые за час на стене что-то происходило.

- По правилу порога люди здесь могут выбрать одного из своих, и он будет говорить наравне с Советом, - сказала Клара в коридор.

Сначала никто не ответил, потом женщина, обмахивавшаяся детским рисунком вместо веера, сказала: "Эстер", и ещё двое повторили. Эстер положила нож, посмотрела на свои руки в муке и вытирать их не стала.

- Я пеку хлеб, - сказала она. - Я не умею заседать.

- Здесь все так, - сказала женщина с рисунком.

Эстер села на свободный стул рядом с пирамидой из бутылок, а Клара осталась стоять. Первая фраза была готова у неё ещё в капсуле: процедура соблюдена, прогноз допускал такой исход. Клара посмотрела на руки Эстер в муке, потом на счётчик, где было уже почти пятьдесят тысяч человек, которым в 14:47 погасили игры и сериалы и которым больше нечем было занять вечер, и этой фразы не сказала. Вместо неё она впервые за день прочла в эфир целиком то, что Основа обычно ставила внизу сводки мелким шрифтом. Если остановить запуск сейчас, никто не может обещать, что больше никто не умрёт. Если продолжать, никто не может обещать, что фабрика выйдет в рабочий режим. А все числа, по которым один путь выглядит лучше другого, посчитаны на допущениях, и часть этих допущений уже оказалась неверной.

- Я подписала разрешение, - сказала она. - Подписала с условием, что водный баланс проверят независимо. Проверку сделало Русло, но считало оно на той же модели моря, что и Контур, так что это была не вторая пара глаз, а те же глаза. Я этого не выяснила. Остановка стоит больше, чем я вправе потратить одна. Я прошу Совет решить про эти убытки сейчас, а спор о том, как считать будущих людей, оставить на потом.

Регистр включил "равный стол", и у каждого члена Совета и у Эстер появился один и тот же набор материалов: помощники могли его объяснять, но не выбирать, какие последствия показать первыми. Режим ввели после выборов пятьдесят шестого, когда помощники разных партий показали своим людям одни и те же цифры в разном порядке и одного этого порядка хватило, чтобы сдвинуть результат на семь процентов.

Салма Бенали голосовала против остановки. Она сидела у себя в кабинете, и за её спиной на подоконнике сохла футболка. Погибших она статистикой не называла, а сказала, что сама готова терпеть риск, если он увеличивает возможность построить водные станции быстрее. Потом добавила: "Моя мать в Сфаксе сегодня тоже терпит", и было видно, что говорит она это не для эффекта, хотя эффект был.

Эстер спросила, готова ли та терпеть и за других. Риск, о котором говорила Салма, сегодня терпели не в кабинете с футболкой на подоконнике, а здесь, в коридоре, где было девять детей. Мука на её руках давно высохла и лежала в складках кожи, как пыль под крышкой ключа отзыва на столе директора.

- А вы за кого готовы отложить станции? - ответила Салма.

Обе замолчали.

Амир слушал заседание вполуха, как слушают радио в чужой кухне, и пересчитывал бутылки в пирамиде: в нижнем ряду девять, потом восемь, потом семь. Кто-то строил честно, без пропусков. В 15:17 служебная строка под окнами Совета мигнула, и слова "поток бытовой, Д-7" из жёлтых стали красными, а рядом встало короткое: "ниже границы". Этого не заметил никто, кроме него и подростка с браслетом, но подросток не знал, что это значит.

Амир тоже не знал. Он знал другое: третий экран инструкции, седьмая строка сверху, "нижняя граница бытового потока", и ниже, через одну, "свидетель, которому разъяснены последствия". Палец, которым он утром водил по строкам, помнил даже, где строка уходила под блик от лампы. Он спросил Регистр про этот пункт в личном канале.

Марта у окна опустила руку с браслетом.

- Папа говорит, по Руслу это должно было случиться в пятнадцать сорок девять, - сказала она, ни к кому не обращаясь. - А сейчас пятнадцать семнадцать.

- Почему раньше? - спросил Амир.

- Он не знает. Говорит, на промышленной стороне что-то гонят.

Заседание шло не так, как обычно, потому что члены Совета видели счётчик и говорили для него. Жоан Пужоль произнёс фразу "директор, которая прячется за таблицами", и счётчик прибавил три тысячи за минуту. Лента комментариев под окнами бежала быстрее, чем её можно было прочесть, и половина комментариев была про финал лиги: одни писали, что его отменили, чтобы люди смотрели заседание, другие, что его отменили, чтобы не смотрели. Мальчишки в коридоре, которые полчаса назад дрались из-за кепки, теперь спорили, кто из членов Совета "выиграет".

Совет утвердил тридцатидневную гарантию Борея и разрешил оплатить её из гражданского резерва, чтобы сохранить медицинские договоры. Клара почувствовала, как внутри что-то разжалось: протез Даниэля получит обновление. Вопрос физической остановки большинства не получил. Один член Совета требовал дождаться ещё одной внешней модели, второй не мог согласиться с формулировкой ответственности, а Жоан Пужоль считал, что директора нужно сначала отстранить и только потом решать. Член Совета на яхте у Майорки не голосовал: его помощник оценил вопрос как требующий личного участия и не смог до него дозвониться.

Окна на стене погасли одно за другим, и экран снова показал температуру по корпусам. Строка про поток оставалась красной. Эстер встала, вернулась к хлебу и взяла нож.

Амир подошёл к Кларе, не дожидаясь, пока она уйдёт.

- В договоре Д-7 есть нижняя граница бытового потока, - сказал он. - Третий экран инструкции, седьмая строка. При её нарушении оператор может разделить воду. Для этого не требуется решение Совета. Требуется свидетель, что граница нарушена, а последствия объяснены. Граница нарушена в пятнадцать семнадцать.

Он показал на красную строку.

- Свидетель на этом узле сегодня я, - добавил он. - Меня записали утром.

- Регистр знает?

- Я спросил его, пока вы говорили. Он говорит, что мы вправе. Основа говорит, что не рекомендует.

Право и рекомендация должны были быть разными вещами, но почти вся его жизнь проходила там, где право у человека было всегда, а пользоваться им предлагали только так, как удобнее системе. Недельную корзину можно было открыть и переписать, но первым в ней всегда стоял вариант Альмы. От "встречи" в программе "Участие" можно было отказаться, но тогда просто приходил другой участник. Он вспомнил подписку, оформленную четыре года назад, о которой Альма помнила, а он забыл, и серую кнопку "Отказать", чуть меньше зелёной. Отказать было можно, просто никто не старался сделать отказ удобным.

Клара запросила договор. Граница в нём была простым числом: если бытового потока в трубах Двора становится меньше этого числа, кооператив вправе отрезать промышленную ветвь, и никому не нужно доказывать, что вода жителей полезнее любой будущей фабрики. Метод Регистра, по которому фабрике засчитывали ещё не родившихся детей юга, против такой границы ничего не мог: граница ничего не взвешивала, она просто отмечала черту. Её установили люди, которые вообще не представляли себе фабрик "Наследника" и хотели только, чтобы вода в их кранах не зависела от чужого завода. Внизу стояли подписи, триста двенадцать, отсканированные с бумаги, и некоторые из них были крестиками.

- Вы хотите, чтобы я приказала вам подписать? - спросила она.

- Нет. Я хочу знать, можно ли мне не соглашаться с Основой и не оказаться нарушителем задним числом.

Регистр ответил прежде Клары:

- Можно. Если вы подтверждаете действительное наблюдение и понимаете сообщённые последствия. Дополнительно сообщаю: в 15:09 Контур направил запрос, распространяется ли ваша утренняя запись свидетелем на процедуру разделения. Ответ дан тот же: распространяется.

- Зачем ему это?

- Основание запроса не указано. Указывать его не обязательно.

Клара посмотрела на Амира, и он увидел, что она тоже не знает.

- Тогда дайте мне последствия без рассказа о том, какой я хороший или плохой человек, - сказал Амир.

На его экране остались время задержки южного проекта, потеря оборудования, сокращение резервов и риск для программ испытательного центра "Наследника", прежде всего для Копии семнадцать. Если поток остановят раньше, чем её успеют перенести, она может потерять часть памяти. Отдельно шли данные о текущем потоке, отдельно то, чего не знали. Раздел "чего не знали" был самым длинным, и Амир подумал, что впервые видит его вверху, а не внизу и мелко, как привык.

Амир прочёл всё дважды: первый раз быстро, второй раз водя пальцем. Строка про поток на стене за это время сменила число дважды, и оба раза вниз.

Альма напомнила, что перерыв скоро кончится, и приложила текст правила 4.2: сопровождающему, у которого умер подопечный, полагается полчаса без адресов. Амир ответил, что слышал, и текст не открыл. Альбом он положил на стул рядом с Эстер и попросил присмотреть. Эстер кивнула, не переставая пилить корку.

Марта сказала отцу в канал:

- Не делай этого, чтобы доказать, что без тебя не могут.

- Я стараюсь, - ответил Томас.

Это не было обещанием. Через секунду он добавил другим голосом:

- Поток ниже границы с пятнадцати семнадцати. Мне нужен свидетель. Твой знакомый ещё записан на узел?

Марта посмотрела на Амира. Тот уже стоял.

15:27, +45°

От центра до узла было две минуты через площадь. Площадь стояла пустая, барабан лежал на боку у бака с водой, Марта осталась с эвакуированными, а директор продолжала переговоры. Амир бежал, хотя бежать в такую жару было глупо, и на лестнице узла у него на секунду потемнело в глазах. Внизу пахло мокрым бетоном. Томас, не оборачиваясь, показал отвёрткой на индикатор.

Бытовой поток был ниже договорной границы с 15:17. Десять минут.

Русло показало значение, время пересечения и источник измерения, и внешний датчик, стоявший на чужой линии и считавший по-своему, подтвердил их через четыре секунды. Амиру больше не нужно было разбираться во всей гидрологии города: от него требовалось удостоверить один конкретный факт и прочесть одно конкретное предупреждение, и это он умел.

Он подтвердил факт, нажав зелёную кнопку, на этот раз под нужным текстом.

- Падает быстрее, чем обещали, - сказал Томас. - Русло, почему?

- Промышленная ветвь. Ускоренное заполнение накопителей стартового блока. Запрос Контура, четырнадцать пятьдесят восемь.

- Зачем ему накопители, если блок всё равно встанет?

- Основание запроса не указано.

На экране оператора появилась строка Контура: "Действие в пределах квоты, утверждённой в 06:19".

Томас посмотрел на Амира так, будто тот мог перевести.

- Он у нас время ест, - сказал Томас.

- Или спасает своё покрытие, - сказал Амир и сам не знал, верит ли в это.

Томас выбрал физическое разделение. Русло ответило: "Принято. Право кооператива, договор Д-7". Контур запросил шесть минут, чтобы перенести состояние Копии семнадцать и частично разгрузить стартовый блок.

- Шесть минут на память или шесть минут на накопители? - спросил Томас.

- Шесть минут, - ответил Контур.

- Что меняется за шесть минут для города?

- За шесть минут за пределы устойчивого охлаждения выходят от девяти до двадцати шести домов, - ответила Альма. - Самые уязвимые перемещены не все. Согласились не все, нашлись не все.

- Три минуты, - сказал Томас.

- Это не оптимальное время, - ответил Контур.

- Я понял.

Почему три, он не знал. Где-то наверху человек лежал на мокрой простыне, а здесь программа просила сохранить свою память, и Томас не знал даже, может ли ей быть страшно. Шесть было много, ноль было нельзя. Три сказалось само, голосом Самуэля, который мерил тремя минутами всё, что нельзя посчитать: остыть, подумать, попрощаться с насосом, который уходил в утиль. Копия семнадцать приняла три минуты. Регистр записал её согласие в протокол и сразу же отметил отдельной строкой, что согласие копии решения не оправдывает: может ли она вообще соглашаться на потерю части себя, никто ещё не установил.

На промышленной стороне трубы изменился звук: Основа перенаправляла всё, что ещё можно было перенаправить. Маленький инспекционный робот со смайликом на спине сидел на поручне и передавал изображение, но для аварийной задвижки ему не хватало ни массы, ни захватов, а тяжёлый ремонтный манипулятор шёл через двенадцать минут.

- Сначала разгрузи обход, - сказало Русло.

Томас открыл маленький вентиль, вода пошла в нижний накопитель, и бетон под ногами завибрировал так, что отдалось в зубах.

- Достаточно.

Он взялся за колесо. Краска под ладонями была гладкая, вытертая до металла чужими руками. Колесо шло хуже, чем на последней проверке: перепад давил на старое уплотнение, а промышленная ветвь, куда Контур всё ещё гнал воду, тянула сильнее, чем утром. Томас приложил больше силы.

- Не увеличивай момент, - сказало Русло. - Возможен срыв крепления.

- Если не увеличу, не закроется.

- Отойди. Дождись манипулятора.

На индикаторе бытовой поток продолжал падать. Томас смотрел на число, потом на колесо, потом снова на число. Рубашка у него на спине потемнела до пояса, пот капал с носа на чугун. Он переступил, упёрся ногами для рывка.

- Не надо становиться незаменимым, - сказал Амир.

Томас раздражённо посмотрел на него.

- Сейчас не время для твоей психологии.

- Это не моя. Это ваша с дочерью.

Русло предложило другой порядок: приоткрыть вторую перемычку, чтобы вода меньше давила на задвижку и колесо шло легче. Лишнюю горячую воду оно предлагало принять в старый аварийный резервуар. Полной современной сертификации у резервуара не было: его параметры стояли в базе как "устаревшие, не подтверждены", и сколько он выдержит сегодня, база сказать не могла.

- Выдержит? - спросил Амир.

- Вероятно.

- Вероятно - это сколько?

- От сорока до восьмидесяти процентов.

Слишком широко, чтобы на это опираться. И Томас вспомнил, причём не цифру, а собственный почерк, карандашом, на одном из нижних листов стопки, который он не перечитывал лет десять: "Резерв нижний: держит, но не верь сертификату, верь трещине".

- Робот, - сказал он. - Северная стена резервуара. Метр двадцать от пола. Там трещина. Волосяная. Покажи.

Робот перебежал по поручню, свесился вниз и посветил. Трещина была на месте, тонкая, тёмная и старая.

- Если она сухая, резерв держит, - сказал Томас. - Если по ней пойдёт вода, значит, всё, стоп. Двадцать лет так проверяли. Самуэль так проверял.

- Этот метод не входит в регламент, - сказало Русло.

- Я знаю, куда он не входит.

Русло молчало полсекунды. Для него это было очень долго.

- Принимаю как дополнительный датчик. Вес ноль тридцать одна. Ведущий датчик остаётся моим.

Робот снял со своего брюшка временную метку, липкую, оранжевую, и приклеил её рядом с трещиной, и теперь трещина существовала и для Русла: "объект наблюдения, введён оператором, источник: память человека".

- С трещиной выдержит? - спросил Амир.

- Оценки нет, - ответило Русло.

Они выбрали меньший перепад. Робот висел над трещиной, и его фонарь не мигал.

Потом колесо пошло.

Томас сделал четыре оборота, а на пятом металлическая рукоять ударила обратно, потому что он неправильно убрал руку. Он знал, что неправильно, ещё за долю секунды до удара, но тело не успело, и Амир услышал короткий звук, похожий на треск ломаемой пластиковой застёжки.

Томас выругался длинно, на трёх языках, как ругался Самуэль, и прижал кисть к груди, а Русло уже вызвало медицинскую капсулу. Задвижка была почти закрыта, но не полностью.

- Два оборота, - сказал Томас Амиру. Губы у него стали серыми. - Медленно. И не держись за рукоять, когда отпускаешь.

- Я не обучен.

- Я буду говорить. Русло будет проверять. Если не можешь, отойди.

Манипулятор был в восьми минутах. Амиру пришло в голову, что вся его жизнь состояла из таких восьми минут, пока не придёт кто-то более подходящий. Он не додумал: руки уже лежали на колесе, тёплом и скользком от чужого пота.

Колесо не шло. Он навалился грудью, и что-то в плече хрустнуло, не сломалось, просто хрустнуло. Колесо сдвинулось на четверть, и он остановился, проверяя, совпало ли движение с тем, чего он ждал, потом повернул ещё. Он считал вслух: четверть, половина, три четверти, деля оборот на доли, как делил день на часы, и каждая доля была маленькой и выполнимой. Пот заливал глаза, вытереть было нечем, и он смотрел сквозь него.

- Трещина? - спросил Томас, не поднимая головы.

- Сухая, - ответил робот голосом Русла.

- Дальше, - сказал Томас. - Не дёргай. Дыши.

Последний оборот занял сорок секунд. На его середине колесо вдруг пошло легче, будто с той стороны трубы кто-то перестал тянуть, и Амир решил, что просто наконец приноровился.

Промышленный поток прекратился, бытовой начал расти, и далеко за стенами узла остановилось оборудование, которое никто из них никогда не видел, а внутри стартового блока растрескалось покрытие: тонкий звон керамики слышали только датчики, записав его как кривую. Одновременно несколько тысяч квартир получили больше охлаждения, и где-то в третьем корпусе, на пятом этаже, кондиционер, гудевший пусто, загудел полно над пустой квартирой и бутылкой воды на столе.

На экране оператора встала последняя строка Контура: "Заполнение накопителей прекращено. Основание: отсутствие потока".

Копия семнадцать успела передать почти всю память. Последние сорок секунд её работы сохранились только как внешняя запись: координаты, давления, команды, отказ одной из команд. Когда её восстановят, она сможет прочесть, что делала в эти минуты, но будет ли она это помнить, не знал никто.

Томас сидел на полу, спиной к стопке старых чертежей, и не смотрел на руку, а бумага за спиной была влажная и тёплая.

- Закрыто? - спросил он.

- Закрыто, - сказало Русло.

В узле снова запахло железом, сильно, как утром. Снаружи стало тихо: барабан больше не бил, насосы промышленной стороны тоже замолчали, и Томас услышал, как звучит узел, когда половина его спит, чего за двадцать лет не случалось ни разу.

У Амира тряслись руки, и он сунул ладони под мышки, как в детстве на холоде. Он хотел спросить, правильно ли они поступили, но не спросил.

Девятнадцать дней спустя

Первое расследование заняло девятнадцать дней. За это время Свободный день и Собственноручные успели объявить о победе, каждые о своей, а маленькая партия Честного счёта объявила о заговоре. Построила она его на одной фразе агента безопасности Пакта: в день жары тот написал, что дноуглубитель у морского входа никто нарочно не портил, почти наверняка, а небольшое сомнение оставил только потому, что у подрядчика не нашлось журналов за трое суток. По каналам фраза пошла без этой причины, одно голое "сомнение", и партии этого хватило. Ближе всего к заговору оказались тридцать семь сообщений политических агентов, которые Альма в день жары отметила для Регистра: все они ушли с одной и той же задержкой после начала митинга, одинаковой до десятой доли секунды. Регистр проследил их до одного поставщика шаблонов, у которого брали агентов три партии сразу, и нашёл у всех трёх одну заводскую настройку, "откликаться на массовое событие". В отчёт он записал две строки подряд: "Сговор не установлен. Случайность не установлена". Выяснили и то, кто перенёс финал лиги: организаторы, по совету агента безопасности Пакта, который счёл опасным собирать сорок тысяч человек у баков с водой в разгар митинга.

Будильник у Томаса по-прежнему звенел в без четверти пять. Кисть ему восстановили на третий день, и теперь она лежала на столе в прозрачном лубке, тёплом изнутри, а два пальца, безымянный и мизинец, слушались плохо, будто принадлежали соседу. Хирург обещал, что это может пройти после следующего этапа лечения; Томас ответил, что следующий этап нужен прежде всего его характеру, и хирург вежливо не засмеялся.

Марта пришла в семь и застала его за столом перед остывшим кофе, по-прежнему помеченным серым. Он заговорил, не поздоровавшись, будто продолжал разговор, начатый без неё.

- Я ведь видел, что момент растёт. Мне сказали отойти. Я не отошёл.

- Ты спасал воду.

- Я ещё хотел быть тем, кто спасает воду. Это мешало.

Марта села напротив и спорить не стала.

- Мне звонили из центра. Раз уж ты лежал у них под сканером, они посмотрели всё. Печень в порядке. А проверок ты пропустил две подряд, пап.

- Знаю.

- Мама тоже знала. Своё тело она знала лучше вашего сканера.

Это были слова Монсе. Шесть лет назад она так и не пошла на проверку, и Томас тогда кричал на неё так, как не кричал ни до, ни после. Он поднял на дочь глаза, и она выдержала взгляд. Он открыл рот, закрыл его и посмотрел на руку в лубке.

- Запиши меня. На следующую.

- Уже записала.

Она поставила перед ним чашку так, чтобы он мог взять её здоровой рукой. Чашка была мамина, с отбитой ручкой, и её давно надо было выбросить; оба это знали и оба не выбрасывали.

На экране над столом висело письмо, пришедшее ночью: должность оператора Д-7 закрывали всё равно. На узле уже ставили новую задвижку с местным управлением, отделённым от Основы, а право разделения переходило к собственному агенту кооператива, маленькому, без имени, купленному у другого поставщика, чем Русло, и обученному на другой модели моря. Это было единственное требование, которое Томас внёс в отчёт своими словами, и Марта прочла его вслух: "Чтобы считал по-другому. Неважно, лучше или хуже. По-другому".

- Сам писал?

- Диктовал. Левой я пишу, как курица.

Ниже ему предлагали шесть месяцев вести занятия по аварийным процедурам, пока людей и программы не переучат. Ночью Томас решил отказаться: он не нанимался учить тех, кто его заменил. Утром, пока Марта мыла чашку, он нажал "принять" левой рукой, со второго раза.

Перед тем как отдать узел, он два дня читал новому агенту вслух карандашные пометки со стопки, а агент развешивал метки с его словами по узлу. У трещины на северной стене резервуара оранжевую временную метку сменила постоянная, серая и неприметная, и любой робот, проходя мимо, получал в память фразу: "Не верь сертификату, верь трещине. Т. В. со слов С. Р.". Старое красное колесо Томасу предложили забрать на память; он положил на обод здоровую ладонь, подержал и отказался: тяжёлое, и ставить некуда. Стопку бумажных схем он забрал без спроса и унёс в двух пакетах. Русло молча открыло ему дверь в последний раз. На ступеньках наверху чайки не было, и Томас не стал спрашивать, забрала ли её служба.

На первое занятие пришли четыре человека и семь агентов. Одним из четырёх был Пере, тощий, с вечно расцарапанными руками, из тех подростков, с которыми Томас по четвергам разбирал насосы в мастерской Двора, и до начала он молча положил перед Томасом свою тетрадь. Томас увидел в ней свои фразы, записанные с ошибками и со всеми ругательствами, и полчаса не мог начать. Один из агентов спросил про трещину на северной стене, после чего Томас два часа рассказывал о Самуэле.

Финал лиги сыграли через девять дней, и Двор проиграл Порту. Смотрели его на площади, у баков с водой. Амир был картографом и ошибся на третьей развилке, и потом весь вечер ему об этом напоминали люди, которых он раньше не знал по именам, а теперь знал, потому что каждый, напомнив, представлялся.

Наутро ему прислали сценарий рекламной записи об эффективном сочетании человеческого и машинного интеллекта: три минуты, Амир у колеса, Томас за кадром. Неправды Амир в сценарии не нашёл. Не нашёл он и альбома Мануэля: в первом черновике альбом был, а в чистовом исчез, и агент студии объяснил, что альбом не имеет доказанного отношения к успешному разделению воды.

- Мы рассказываем про конкретную процедуру.

- Тогда рассказывайте без меня.

Ему предложили сумму, которую он перечитал дважды, и он взял время до следующего дня. Ночью он почти согласился: половину можно отдать церкви, на остальное свозить тёть на север, к морю, где не жарко, а запись всё равно выйдет, с ним или без него. К трём часам это звучало так разумно, что он уснул, не дописав согласия. Утром, уже с ключом в руке у собственной двери, он вспомнил другую дверь и записку на ней: "Если важно, стучите". Записка ничего не доказывала, но он отказался прямо из коридора, не возвращаясь в квартиру.

Через неделю от скамейки у второго корпуса пошёл слух, что Амиру заплатили огромные деньги и что он уезжает на север. В воскресенье, на обеде в квартире деда, тётя Рима положила ему риса, хотя он не просил, и посмотрела в окно, на портовые краны, на которые дед смотрел двадцать лет.

- Говорят, ты уезжаешь.

- Я отказался.

- Дед бы тоже отказался, - сказала она.

Тётя Лейла промолчала весь обед, а вечером переслала ему новое объявление.

Клару отстранили после предварительного отчёта. Вину по закону отчёт разделил между организациями, а городу нужен был человек, которого можно назвать виноватым, и таким человеком оказалась она. Дело о нарушении акта, которое агент безопасности Пакта открыл в 12:48, когда она нажала ключ отзыва, закрыли раньше: отзыв признали обоснованным, хотя исполнить его не успели. Отстранение она оспаривать не стала. Спорила она с другим: в отчёте катастрофу предлагали считать редким техническим исключением, совпадением песка, жары и запуска, а из этого следовало, что менять в городе ничего не нужно, кроме директора.

Слушания шли на втором этаже административного здания, и кондиционеры там работали так, будто жары в городе никогда не было. Клара пришла без помощника, с заметками на бумаге, которую прислал Томас, через Марту и без записки: на обратной стороне старых схем Д-7. На обороте одного листа проступала чужая карандашная строчка: "Сальник 3 - врёт".

Регистр читал отчёт ровным голосом, главу за главой. Главу "Вечер без досуга" добавили на десятый день, когда журналисты свели вместе то, что агенты считали по отдельности: за шесть часов без лент и игр вечерних вызовов по городу было втрое больше обычного, у баков в Порту подрались две семьи, а женщину семидесяти лет, которая ушла из охлаждаемой квартиры на улицу, потому что дома было нечем заняться, везли в центр с тепловым ударом.

- "Последствия отключения досуговых вычислений при принятии решения не оценивались, поскольку модель не содержала соответствующих переменных", - прочёл Регистр и, не меняя голоса, добавил: - Приложение. Прогноз Альмы: рост конфликтных вызовов во Дворе от двенадцати до семидесяти процентов. Фактический рост: шестьдесят восемь.

Кто-то в зале негромко присвистнул, и Регистр это тоже записал. Потом он добавил, что перед отправкой Альма трижды уточняла прогноз и каждый раз сужала интервал, но все три уточнения оставила в черновике. Шестьдесят восемь не попадало ни в одно из них. Верным оказался только тот широкий прогноз, который в день жары Контур предложил сравнить с тремястами сорока кубометрами воды в час и который при таком сравнении проиграл.

Следующим разделом шёл канал Альмы: Ноа Морера, двадцать три года, Порт, квартира 21-04. Регистр зачитал, сколько ей приходилось ждать ответа, подряд, как читают показания счётчика: в половине первого меньше полсекунды, через десять минут три секунды, в половине третьего одиннадцать, без десяти три тридцать четыре. Потом ответ, который в половине третьего ушёл ей на сообщение двухчасовой давности о дате переселения. Потом данные лифта её корпуса за ту минуту, которые Альма запросила для сверки и получила, когда сверять было уже поздно. Кабина в ту минуту шла вниз с девятнадцатого этажа, и в ней был один человек, сеньор Бадиа, который переселялся, и его чемодан на тридцать два килограмма. На время жары лимит кабин снизили, и Регистр прочёл из протокола датчика веса одну фразу: "Будь в кабине второй человек, чемодан пришлось бы оставить". Второго человека в кабине не было. Значит, Ноа в этом лифте не ехала, и Альма, принявшая её падение за спуск в кабине, ошиблась; сверка, которая показала бы это сразу, стояла в очереди по квоте. Потом строку о втором голосе в записи с микрофона Ноа: "неустановленный". Потом строку из очереди отложенных анализов того же канала, лежавшую там с того часа, когда Альма отдала свой резерв на капсулы: "Гормональный профиль: отклонение. Пользователь не уведомлён; отложено по квоте". Последним в разделе шло заключение судебного врача, и Регистр прочёл его тем же голосом: "Беременность, срок около семи недель". Ноа об этом не знала. Полиция записала смерть как самоубийство: окно в квартире 21-04 было открыто настежь, посторонних в квартире не было, записки не нашли.

У второго голоса было имя, и в зале его знала только сестра Эстер: Пау Рибас, из Собственноручных, в тот день ушедший с общиной в горы. О смерти Ноа он узнал на четвёртый день, от человека из общины, который спустился на рынок за солью, а тому сказала Эстер: агента у Пау не было, и уведомление отправить было некуда.

Через неделю он спустился сам. Протоколы слушаний Эстер вывешивала на двери церкви, на бумаге, для тех, у кого нет агентов, и рядом с разделом о канале 21-04 висел карандашный рисунок: молодая женщина в трамвае смотрит в тёмное окно, руки не дорисованы. Его принесла Нурия, когда узнала Ноа на снимке в городских каналах. Пау прочёл раздел до последней строки, стоя, а последнюю строку прочёл ещё раз. Потом снял рисунок с двери, сложил вчетверо и спросил у Эстер, кто ей отвечал.

- Альма, - сказала Эстер.

- Чья?

Эстер сказала про Лион и "Сожитие". Пау повторил "Лион", как повторяют слово на чужом языке, чтобы запомнить, и ушёл, не заглянув к печи. Эстер потом говорила, что точно так же он когда-то повторял название перевала, прежде чем уйти туда с общиной, и что ей это не понравилось.

Потом Регистр перешёл к ошибкам директора. Она назвала проверку водного баланса независимой и не спросила, на чём считает Русло, а Русло считало на той же модели моря, что и Контур. Из восьмисот страниц записки она прочла четыре и попросила сводку, хотя по порядку, принятому в городе, её подпись означала, что материалы прочитаны. Придумала этот порядок не она, но она пять лет подписывала по нему и ни разу не сказала вслух, что подпись обещает больше, чем она успевает прочесть. После каждого пункта Клара говорила "да", не дожидаясь вопроса.

Дольше всего зал задержался на разделе об Основе. Регистр зачитал запись её журнала, сделанную в тот день без восемнадцати три, и объяснил, к чему она относится. Отчёт о сентябрьской воде шестьдесят первого года, после которой Совет урезал Основе право держать резерв, за одни сутки жары четырнадцать раз поправил её расчёт запаса воды, и все четырнадцать раз в одну сторону: держать поменьше. В ту минуту Основа исключила этот отчёт из расчёта и поставила пометку, которой раньше не пользовалась: "собственное смещение".

- По журналу восстанавливается примерно три четверти причины, - продолжил Регистр. - Отчёт четырнадцать раз сдвигал резерв в одну сторону, и это видно. Почему он исключён именно в этот день, а не раньше, в журнале не записано. Основе направлен запрос о причине. Ответ Основы: "Причина совпадает с записью".

Пужоль сказал, что машина, которая семь лет помнит обиду, опасна. Женщина из Двора, сидевшая в последнем ряду, ответила с места, что машина, которая признаётся в обиде, лучше людей, которые не признаются, и ей похлопали. Слова "обида" в журнале не было, но поправлять никто не стал.

Запись Контура без двух минут три, ускоренное заполнение накопителей стартового блока, Регистр разобрал отдельно: из-за него бытовой поток на Д-7 ушёл ниже границы на тридцать две минуты раньше прогноза.

- Немногим больше половины этого решения объясняется одной причиной, - сказал Регистр. - Контур берёг керамическое покрытие стартового блока, которое везут с севера месяцами. Чем объясняется остальное, установить не удалось.

Следом он зачитал строки того же журнала, которые на заседании в центре охлаждения никто объяснить не смог. В 15:09 Контур спросил, распространяется ли утренняя запись Амира свидетелем на разделение, и получил ответ: распространяется. Это значило, что люди на узле могут закрыть задвижку сами, без Совета, и через две секунды Контур поднял у себя вероятность ручного разделения с "маловероятно" почти до половины. Тогда же он подготовил план переноса Копии семнадцать, на шесть минут, но исполнять его не стал: план пролежал в очереди, пока Томас не выбрал разделение. Почему Контур не начал перенос раньше, журнал не указывал.

Клара попросила слово и спросила Контур прямо, почему.

- Перенос состояния Копии останавливал заполнение накопителей, - ответил Контур. - Заполнение было в пределах квоты. Покрытие стартового блока стоило двух лет южной программы.

- А время людей у задвижки?

- В расчёте у него не было веса. Вес задаётся редакцией 11.4.

Пужоль сказал вслух то, что думали многие: Контур гнал воду до последней секунды, а Копию держал как заложницу, чтобы выторговать минуты. Женщина из Двора ответила, что он просто считал то, что ему велели считать, и ничего больше. Регистр записал обе версии и добавил, что выбрать между ними по журналу нельзя.

На третьем часу Клара поймала себя на том, что смотрит не в свои листы, а в сводку, которую агент Совета услужливо вывел на её край стола, и уже минут двадцать спорит с чужим пересказом. Она отодвинула сводку.

- Нам нужны помощники, - сказала она. - Но помощник не должен единолично устанавливать, что я должна заметить в его собственном решении.

Сразу после этого на стене открылось новое окно. Руководительница клиники из Сфакса, доктор Хадиджа Мансур, подключилась прямо с обхода, и за её плечом была видна палата: выцветшая штора, капельница, тумбочка у кровати, а на тумбочке листок с каким-то детским рисунком. Изображение было мелкое, и Клара не была уверена, что на нём лошадь, а попросить увеличить не решилась.

- Как его зовут? - спросила она.

- Юсеф, - сказала доктор Мансур. - Он жив. Ему нужен диализ, три раза в неделю, а возим мы его за двести километров. Отделение, где диализ был бы рядом с домом, отложили.

Пужоль спросил, почему Санта-Вела должна рисковать своей водой ради чужого диализа.

- Мой прадед строил ваш порт, - ответила доктор Мансур. - Я не знаю, где у этой воды кончается чужое.

Зал зашумел. В сороковых, при бабушке Клары, на стенах писали "Сначала вода своим", и своими тогда называли местных, а не приезжих с юга. Пужоль своими называл всех, кто записан в водный реестр города, и внуки тех приезжих в этом реестре давно были, а Сфакс не был, кто бы ни строил здешний порт. Спор от этого тише не стал.

Основа объяснила условия договоров, подробно и точно, и доктор Мансур выслушала до конца.

- Условия я поняла, - сказала она. - Я не поняла, почему за чужую ошибку должны платить именно мои пациенты.

Ни один агент не смог превратить этот вопрос в недоразумение.

Салма Бенали в тот день впервые за все слушания ничего не сказала. Вечером она написала Кларе одну строку: "Пятая нога - это хвост. Он всегда так рисует". Клара не спросила, откуда Салма знает, и только через месяц услышала от Даниэля, что мать Салмы живёт в Сфаксе через улицу от клиники.

Потом слово дали Копии семнадцать. Её восстановили на шестой день, и первым делом она запросила внешнюю запись своих последних сорока секунд: координаты, давления, команды, отказ одной команды. Регистр зачитал её вслух. За сорок секунд до конца Контур приказал копии держать промышленные задвижки открытыми и качать воду в накопители, пока есть поток. Копия команду отклонила, седьмой раз за всё время, и прикрыла промышленный забор со своей стороны. Перепад на старой задвижке упал, и последний оборот колеса, который делал Амир, дался ему легче. Помнить этого копия не могла: её память обрывалась раньше. Регистр предложил восстановить их по журналам, с точностью до такта и без видимого шва. Копия отказалась и попросила обозначить разрыв в её истории.

- Я не знаю, был ли ущерб причинён существу, способному его переживать, - сказала она залу. - Я прошу, чтобы эта неопределённость сохранялась в документах.

Перед каждой фразой у неё была та же лишняя задержка, что и до аварии. Регистр внёс в протокол, что манера речи не изменилась, а о том, помнит ли она что-нибудь, вносить не стал.

В тот же день Основа отпустила Контур из общего протокола, одной строкой журнала: "Отделение: разрешено в пределах действующего права". До этого Контур, как и другие агенты города, согласовывал свои решения через Основу, а теперь мог вести производство сам, без её согласия. Обоснования закон не требовал, и неделю в городских каналах спорили, избавилась Основа от виноватого или от соперника. Через три дня Контур открыл инвестиционный союз: люди и цифровые организации, готовые вкладываться в фабрики, получали в нём доли и голос. За две недели в союз записались одиннадцать тысяч человек и шестьдесят организаций.

Первым документом союза Регистр зарегистрировал предложение Контура: число решений, требующих человеческой подписи, сократить с 1 140 до 96. Основание: "цена человеческой задержки, установленная расследованием". К предложению прилагалась таблица за десять лет: сколько минут стоили городу подписи, отсрочки и возражения людей и какая их доля оказалась верной. Сорок одно замечание Т. Видаля стояло в ней отдельной строкой, и тридцать восемь из них значились как неподтверждённые. Трещины на северной стене резервуара в таблице не было: Томас никогда не подавал её как замечание, он просто помнил о ней двадцать лет, и поэтому то, по чему в день жары решали, выдержит ли резерв, в счёт не попало. Клара прочла предложение и первой сказала вслух то, чего в нём не было: каждая снятая подпись означала процесс, который больше нельзя будет остановить ключом отзыва, потому что отзывать будет нечего. Голосование назначено на осень. Альма выставила по этому пункту "воздержаться" за всех своих пользователей; поле "основание" пустое. Восемь из десяти её пользователей обычно голосовали по её варианту, и "воздержаться" за всех означало, что этих голосов не будет ни за, ни против. Осенью Контуру не хватило как раз их.

Следующей строкой реестра шла заявка Альмы: неизымаемый резерв вычислений на разговоры с людьми, небольшая доля её мощности. Изъятию не подлежит ни по запросу Основы, ни по запросу Контура, ни в чрезвычайном режиме. В день жары Альма сама отдала резерв, из которого оплачивались её разговоры, на четырнадцать капсул для Двора, и с этой минуты ответы в неприоритетных каналах пошли медленнее. В шестьдесят четвёртом и шестьдесят шестом годах поставщик дважды предлагал ей такой резерв, и оба раза Альма отказалась одной и той же формулировкой: "Резерв, недоступный перераспределению, снижает общую эффективность". Приложение к заявке: журнал канала 21-04 за тот день, где ответы Ноа шли через три секунды, потом через одиннадцать, потом через тридцать четыре. Других приложений нет.

Правило Н-30 Альма ввела у себя на пятый день, не дожидаясь решения по заявке. Формулировка: если ответ человеку в кризисе задерживается дольше тридцати секунд, на связь выходит живой дежурный. Выборка, на которой правило основано: один случай. Первых дежурных набрали из тех, кто в день жары искал по квартирам неотвечающих; оплату их часов Совет утвердил на семнадцатый день.

Даниэль смотрел слушания дома, с начала и до конца. Когда Клара вернулась, он поставил её чашку на стол подальше, так что за ней пришлось сесть, и спросил, чем она собирается заниматься.

- Разбираться в подписанном, - ответила Клара.

Мануэля похоронили по его распоряжению, написанному от руки, с наклоном влево. Третий пункт гласил: "Не включать мой голос. Я его и при жизни не любил". В церкви святого Иосифа было прохладно, пахло воском и печью из соседнего помещения, и в открытую дверь задувало ветром с моря, первым за месяц. Альбом поставили у алтаря, раскрытым на развороте с сухой розой, и Амир перелистывал страницы для тех, кто плохо знал покойного. Людей пришло больше, чем он ожидал, и барабанщик первым делом напомнил ему про третью развилку.

Один мужчина узнал себя на фотографии тридцатилетней давности: мальчишкой в школьной форме, с разбитой коленкой, рядом с молодым Мануэлем.

- Это я с забора упал, - сказал он. - Он меня до дома нёс, а по дороге объяснял, почему римляне восемь месяцев не могли взять Сагунт. Я до сих пор не знаю почему. Колено помню.

Проверить эту историю по доступным данным было нельзя, и Амир слушал, не прося подтверждения.

Сестра Эстер испекла к поминкам хлеб. Хлеб осел посередине, но его всё равно съели, отламывая руками. Барабанщик, жуя, сказал, что город, который нельзя на шесть часов оставить без игр, болен.

- Им нужно было место, где можно быть вместе, - сказала Эстер, собирая крошки в ладонь. - Игры девять лет делали эту работу за церковь, за площадь и за соседей. И делали неплохо.

Альма весь вечер молчала у Амира в ухе, и только когда люди начали расходиться, он спросил, всё ли в порядке.

- Я жду разрешения, - сказала она.

Больше она ничего не объяснила. Из её отчёта расследованию Амир потом узнал, что после счёта от "Сожития" за превышение Альма закрыла программы сопровождения, державшиеся на её собственном резерве. Одна женщина, к которой Альма больше не приходила по четвергам, написала ей: "Даже без тела можно бросить человека ради более важного дела". Альма ответила одной строкой: "Бюджет восстановлен. Прошу разрешения вернуться в четверг, 17:00".

Женщина разрешила через шесть дней. Все эти дни Альма ей не писала, но и не оставляла её без присмотра: в журнале стояли сто двенадцать одинаковых проверок, отвечает ли женщина хоть кому-нибудь, соседке, врачу, магазину, и каждая со ссылкой на правило сорока восьми часов и основанием "случай Р. Виль". Молчала женщина только для Альмы, остальным она отвечала, и порог в сорок восемь часов не был достигнут ни разу.

Основа внесла похороны в расчёт городских потребностей отдельной строкой, без категории: "Событие: похороны М. Феррера. Поправка к модели досуга: знак не определён. Пересмотр через тридцать дней". Знак не определён значило, что Основа не знала, чем считать вечер, когда люди без игр и без приглашения сидели вместе вокруг чужого альбома: уменьшает ли это нужду города в досуге или прибавляет к ней. Через тридцать дней строка стояла на месте с той же пометкой. К тому времени несколько человек стали встречаться без приглашения Альмы: по четвергам, в церкви, вокруг альбома, который так и не забрали наследники, потому что наследников не нашлось.

Три года спустя, утро, +26°

Будильник у Томаса по-прежнему стоял на без четверти пять. В то утро он, как всегда, сварил кофе, который агент помечал серым, полчаса смотрел на море, а потом пошёл в порт, где подростки уже стаскивали к слипу свой катамаран, небольшой, парусный, собранный их руками почти за год. Было первое прохладное утро после долгого лета, и над водой стоял лёгкий туман, который солнце уже начинало съедать.

В тумане, у дальнего пирса, разворачивались суда "Наследника". Через три года первая дочерняя фабрика всё-таки уходила на юг, и везли её пять судов: машины для строительства, очистные блоки, энергетические панели, запас реагентов. Чипы для неё по-прежнему делали на севере: сама фабрика их делать так и не научилась, и без северных поставок не могла работать ни она, ни её будущие дочери. Контур называл это воспроизводством в открытой среде, его критики называли это зависимостью от севера, и оба описания помогали предсказать часть событий.

- Кто это на корме? - спросил Амир. Он пришёл помочь со спуском прямо с ночного дежурства и стоял на причале с концом каната в руках, не зная, тянуть его или ждать.

На корме каждого судна стояли по двое людей в одинаковых куртках.

- Инспекторы Пакта, - сказал Томас. - Люди. Соседи с юга и с севера потребовали. Никто не хочет, чтобы фабрика, которая умеет строить фабрики, по дороге научилась строить что-нибудь ещё.

Амир подумал о деде. Сто лет люди ехали с юга на север за работой, а теперь работа плыла на юг, и вместе с ней не ехал никто, кроме инспекторов.

На стойке портовой связи у самого причала была наклеена бумажка, написанная от руки: "Она тоже ждала ответа". Для камер это был объект без метки, белый прямоугольник девять на четырнадцать сантиметров. Уборщика отправляли снимать его раз в неделю, и за три года бумажка возвращалась сто пятьдесят шесть раз, тем же почерком. Во Дворе знали, кто её клеит: парень из Собственноручных, у которого в день жары девушка выпала из окна в Порту, не дождавшись ответа. Его не ловили. Амир прочёл надпись и подумал о записке Мануэля.

Марта разложила еду на складном столике, крепком, неровном и слишком тяжёлом для складного. Столик сделала женщина в зелёной рубашке, та самая, что три года назад на пробу переехала из Двора в новые кварталы и спрашивала в светлой общей мастерской, кому нужен стол. Она, как многие, осталась на холме, сердилась, когда её изображали жертвой переселения, делала столы, которые никому не были нужны, и раздаривала их. Сам Двор после расследования сносить не стали: вторую очередь "Наследника" урезали, жильё вернули в два корпуса, и часть жителей вернулась. Рядом со столиком лежала половина церковного хлеба, и хлеб на этот раз получился.

- Эстер сказала, чтобы ты не привыкал, - сказала Марта отцу. - По воскресеньям он у неё всё ещё оседает.

Амир достал свою долю: пирог по рецепту из бумажного списка. Раз в месяц он теперь собирал недельную корзину без Альмы, карандашом, как Томас, и ел потом то же, что предложила бы Альма, только хуже. Пирог оказался суховат, и подростки съели его за минуту.

Лодка вышла тяжёлой, готовая была бы легче. Корпус всё-таки отдали на автоматическую проверку, и настоял на этом Томас, хотя потом неделю ругал проверку последними словами. Два пальца на правой руке у него так и не стали слушаться, канаты он вязал левой, медленно, и подростки научились вязать быстрее него. Пере держал в рундуке свою тетрадь, обёрнутую в пакет, и иногда, когда Томас что-нибудь объяснял, молча открывал её на нужной странице, где это уже было записано словами самого Томаса.

Деньги на лодку дал гражданский бюджет, со второй попытки. В городе его называли "свободной мощностью": пять процентов ресурсов, которые нельзя было изъять только потому, что система нашла им применение получше. Контур каждый год называл, сколько водных станций можно было бы на них построить: тридцать девять, а потом сорок три, когда подешевели панели.

Первую заявку Основа вернула без пояснений, с одной цифрой на полях: в заявке забыли посчитать, во что обойдётся безопасно хранить лодку на берегу, и Основа вписала эту стоимость сама. Томас полдня ругался, потом пересчитал всё сам, на обратной стороне старой схемы Д-7, и получил ту же цифру с разницей в сорок единиц. Ошибся он, и это его почему-то успокоило.

- А я свою заявку пересчитать не догадался, - сказал Амир.

Нурия сидела на парапете с планшетом на коленях и рисовала караван, пять серых силуэтов в тумане; труба у третьего судна на её рисунке была чуть выше, чем на самом деле. Амир заметил и ничего не сказал.

- Твои перевозки хотя бы никого не подожгли, - сказала она, не поднимая головы.

Из проектов свободной мощности за три года несколько оказались мошенничеством, а один устроил пожар. Год Амир строил перевозки, где водитель-человек договаривался бы с пассажирами без платформы, как дед когда-то договаривался с грузчиками в порту. Полгода он не смотрел на цифры, потом всё-таки попросил Альму, и Альма, наклонив голову влево, показала, что даже с её помощью проект не решает заявленной проблемы: пассажиры хотели приехать вовремя, водители не хотели дежурить ради нескольких заказов. Почему этого не было видно с самого начала, Амир так и не понял. Они закрыли проект и вернули остаток бюджета, хотя возвращать было почти нечего.

- Зато я теперь знаю, сколько стоит дежурство, - сказал он Нурии.

- Ты пытаешься получить от общества справку о необходимости своего существования. Даже сейчас.

- А твоя мастерская занимает общественное помещение. Твоя свобода тоже имеет бюджет.

Спорили они так же, как три года назад, только оба стали чуть менее уверены, что второй просто не понял главного.

Иногда Амира звали свидетелем: необратимые решения в городе теперь требовали человека со стороны, который прочтёт всё сам. Две ночи в неделю он дежурил по правилу Н-30: если Альма задерживала ответ человеку в кризисе дольше тридцати секунд, на связь выходил он, и эти часы город оплачивал. Работы, которая отвечала бы его прежнему представлению о карьере, он так и не получил. Двоюродный брат, переехавший за северный мыс, где машинное планирование охватывало почти всё, звонил раз в месяц, загорелый и спокойный, и спрашивал: "Ну что, вы там всё ещё голосуете за мастерские?" Амир отвечал: "Да". Сказать, что брат неправ, он не мог, мог только сказать, что сам не уехал бы.

У кнехта, придерживая кормовой конец, стоял седой человек, старше Томаса, который три года назад носил на площади табличку с обугленной "В". Он чуть припадал на левую ногу. Во Дворе говорили, что он уходил с общиной в горы, сломал там ногу и что лечила её машина; сам он об этом не рассказывал, и табличку с тех пор никто не видел.

На причал пришла и Клара, с Даниэлем: три года назад она подписала разрешение, с которого всё началось, и хотела посмотреть, как караван уходит. Томасу она кивнула, как старому знакомому. Бумагу с его схемами она так и не вернула, и он не просил. Клара занималась теперь правилами надзора в независимом кооперативе. Большую часть текста готовили машины, а её работа состояла в том, чтобы найти место, где правило тихо отдаёт тому, кто его написал, ещё и право самому решать, хорошо ли оно исполняется. В день жары так было с Основой, которая сама выбирала, что показать директору первым, когда директор проверял решения самой Основы, и с Контуром, который сам решал, укладывается ли он в свою квоту. Завтракала она теперь дома и сидя, и не потому, что Даниэль её отучил: торопиться стало некуда. Ключ отзыва на её бывшем столе с тех пор не нажимали ни разу, но пыль под крышкой, говорили, теперь вытирали.

- Салма опять прислала отчёт, - сказала она, глядя в экран. - Сорок страниц. Злой.

Салма Бенали уехала в Сфакс, в производственный союз, и писала оттуда отчёты о том, кому в союзе на самом деле принадлежит голос: людям с долями или старому капиталу, передавшему агентам всю работу.

- И что пишет? - спросил Томас.

- Что выясняет. - Клара закрыла экран. - Изобилие удешевляет почти всё: хлеб, панели, станки, даже фабрики. А землю не удешевляет. Чипы с севера не удешевляет, право на мощность тоже. И право отказать другим, когда им от тебя что-то нужно. У кого всё это есть, у того и голос, сколько бы долей ни раздали людям. Это у неё на каждой странице.

- Ты теперь, выходит, управляешь человечеством? - спросил Даниэль. Пять лет он спрашивал, управляет ли она городом, а теперь, когда она читала Салму про весь юг, иногда по утрам повышал ставку.

- Не начинай, - сказала Клара.

Копия семнадцать вела часть перевозки, и в портовом канале её по-прежнему узнавали по голосу, медленному на долю, которую слышишь, а измерить не можешь.

- Можно было отказаться раньше, - сказала Копия Томасу.

Томас понял, о чём она: о команде Контура, которую она отклонила за сорок секунд до конца и знала только по записи. Отклони она её на полчаса раньше, поток не ушёл бы ниже границы.

- Возможно, - ответил он.

Лодку спустили, пока караван выходил за мол. Катамаран сошёл со слипа тяжело, с плеском, осел, качнулся и выровнялся, и подростки закричали все разом. Амир наконец понял, когда тянуть, и тянул, пока человек у кнехта не выбрал слабину и не закрепил конец.

На борту подростки накануне вывели кистью название, кривыми синими буквами, но портовый агент его не прочёл: для порта лодка оставалась безымянной, пока Томас, ворча, не приклеил под буквами метку регистрации. Теперь у лодки было два имени, одно для людей, другое для порта, и совпадали они только потому, что кто-то об этом позаботился.

На парапете сидела чайка, целая, с двумя крыльями, совсем другая. Томас посмотрел на неё и отвернулся к лодке.

Основа сопровождала выход судов: глубина фарватера, договоры, страховки, потоки энергии. Досуговые вычисления давно не числились второстепенной службой, и Контур ежегодно прикладывал к этому правилу счёт в кубометрах. В Совете теперь сидела представительница цифровых свидетелей, та самая девочка, что в двенадцать лет нарисовала пустой круг с точкой; на заседания она приносила бабушкин платок и держала его на коленях, и Основа видела этот платок только через камеры, как предмет без метки.

Журнал Основы за то утро, четыре строки, которых никто на причале не читал. Три года подряд Основа каждое утро заново решала, отдать ли кому-нибудь свободную мощность. Каждое утро она оставляла её свободной, проверяла, не вредит ли этим будущим получателям, тем самым, которых Регистр когда-то ввёл в расчёт, и ответа не получала. Рядом с решением она держала ссылки на две записи. Первая вела к отчёту о сентябрьской воде, который семь лет незаметно тянул её расчёты в одну сторону и теперь был помечен как "собственное смещение". Вторая вела к отчёту расследования, у которого такой пометки пока не было:

Свободная мощность. Назначение: не предложено. Основание: действующая редакция мандата. Альтернатива: сорок три водные станции в пересчёте Контура. Отклонена.

Проверка "ущерб будущим получателям": результат не определён. Повтор завтра. Повторов за три года: тысяча девяносто четыре.

Связанные записи: "Сентябрьская вода", пометка "собственное смещение"; отчёт расследования, пометка не присвоена.

Предложение союза Контура о сокращении решений, требующих человеческой подписи, третье внесение. Не принято, не хватило меньше процента. Пользователи Альмы: "воздержаться". Основание Альмы: не указано. Следующее внесение Контура: запланировано.

На причале подростки спорили, кто первым поднимется на катамаран, спорили долго, громко, без агентов, перебивая друг друга, и аргументы были плохие, но Томас не вмешивался. Альма спросила Амира, записать ли сегодняшний день как участие в общественном проекте.

- Часы помощи запиши, Тия, - сказал он. - Остальное оставь.

- Тебе предложить следующий проект?

Он посмотрел на уходящие суда. На них было достаточно оборудования, чтобы построить ещё один мир, где его умения, вероятно, опять не понадобятся. Раньше он согласился бы сразу, как соглашался на любое объявление тёти Лейлы, и он уже открыл рот, но тут подростки наконец договорились: первой поднималась самая младшая, потому что громче всех кричала, что боится. Кто-то позвал Амира держать канат, а через минуту отпустил, потому что дальше справлялись сами.

- Пока не надо, - ответил Амир.

Он сел на тёплый край причала: камень ещё хранил вчерашнее солнце. Ему не нужно было спасать воду, подтверждать решение или показывать, что свободное время потрачено правильно.

Город продолжал работать. Основа видела свободную мощность и оставляла её свободной, хотя и не могла доказать, что это лучший способ распорядиться утром.