Глава 1
Запах моря
05:40, +32,5°
В день, когда Томас Видаль в последний раз получал зарплату за обслуживание водного узла, у моря пахло железом.
Было ещё темно, а термометр на набережной уже показывал тридцать два с половиной: ночью город так и не остыл. Это была не дневная жара, белая, что давит на темя, а ночная, оставшаяся: асфальт отдавал её снизу, как плита, которую забыли выключить. Охлаждающая повязка на шее Томаса с каждой минутой превращалась в обычную мокрую тряпку. Заряда ей хватало на сорок минут, он это знал и всё равно каждый раз надеялся продлить ощущение прохлады на лишние пять минут.
Запах шёл от старого водозабора. Автоматические станции давно научились не пахнуть, потому что всё, что могло окислиться, они заменяли до окисления. Здесь же, под набережной Санта-Велы, ещё оставались чугун и солёная вода: трубы узла принадлежали кооперативу жителей, а не городу, и плановая замена, которая прошла по всем городским станциям, обошла их стороной.
У ступенек к узлу D-7 третью неделю сидела чайка с перебитым крылом. Служба животных приехала по вызову Томаса, посмотрела и записала птицу в "наблюдение без вмешательства", и с тех пор на лапке висело серое кольцо с жетоном размером с ноготь. Для систем внешнего контроля чайка была теперь не птицей, а открытым случаем A68-П-04471 с приоритетом четыре. Ниже приоритет был только у старых бетонных оснований набережной, которые должны были простоять ещё лет 200-300. Томас носил ей рыбные обрезки в бумажке и никому об этом не рассказывал, потому что не смог бы объяснить, зачем.
Он приложил ладонь к створке. Замок признал его, но вместо привычного щелчка произнёс:
- Томас, сегодня твой последний рабочий допуск. После завершения смены инструменты можно оставить в шкафу. Личные вещи будут доставлены домой.
- Спасибо, Русло. Особенно за инструменты.
- Они принадлежат водному кооперативу.
- Я знаю, кому они принадлежат.
Русло говорило из маленького решётчатого динамика над дверью. Голос у него был мужской, ровный, чуть простуженный: лет тридцать назад его записали с живого диспетчера старой водной компании, Жорди Пуча, и с тех пор никто не удосужился его заменить. Пуч тридцать лет говорил в микрофон "приём" после каждой фразы, и, хотя Русло этого слова не произносило, короткая пауза, куда оно когда-то помещалось, у него осталась. Пуч давно умер, а его пауза работала до сих пор. Несмотря на мужской голос, Русло в городе называли в среднем роде, как русло реки: "оно сказало", "оно отметило". Томас первые годы сбивался на "он", потом привык и теперь сбивался, только когда злился.
Водная компания с тех пор стала фондом, фонд передал управление агенту, а кооператив жителей сохранил за собой трубы, право управления потоком и вот этот замок.
Внутри пахло мокрым бетоном и машинным маслом, и было на четыре градуса меньше, чем на улице, двадцать восемь с половиной: не прохлада, а просто меньше духоты. После набережной эти четыре градуса ощущались как пресная вода после солёной, и ради них Томас приходил на двадцать минут раньше.
На внутренней стороне двери висела бумажная схема узла. Первую повесил двадцать лет назад его учитель, Самуэль Риера, когда Томас пришёл сюда учеником, и сказал: "Экран погаснет - бумага останется. И пиши на ней, что делал, своими словами. Машина запоминает цифры, а не то, почему они такие". Когда чертёж менялся, Томас печатал новый, старый не выбрасывал, а складывал за ним, так что теперь от стены отставала толстая стопка, тёплая на ощупь и разбухшая от влажности, за которой жили серебрянки. По краям выглядывали поля старых листов с его карандашными пометками, злыми, смешными и никакими: "Перемычку Б не трогать без Самуэля", "Сальник 3 - врёт", "Обед в час, а не когда кончишь", "Резерв нижний: держит", и дальше строка уходила под край следующего листа, "Ключ на 32 у Жауме!!! вернуть", "Самуэлю 60, торт".
В углу каждого листа был напечатан машинный квадрат, код, по которому Русло могло найти цифровую версию чертежа. На верхнем листе код вёл куда нужно, а на остальных в никуда: когда фонд передавал архив агенту, старые версии сочли избыточными и стёрли. Проходя камерой по двери, Русло каждый раз видело сорок с лишним кодов, которые ничего не открывали, и одну действующую схему, а карандаша на полях не видело вовсе.
Последние два года Томас туда почти не заглядывал: лень было отлеплять листы.
По схеме D-7 числился ручным узлом аварийного разделения, что звучало важнее, чем выглядело: две лестницы, шесть задвижек, распределитель давления и двадцать два датчика. Новая система могла управлять всем этим без него. Томас оставался здесь потому, что сорок лет назад, при строительстве станции, жители Двора, бывших портовых складов за стеной узла, добились права разорвать промышленный и бытовой водоводы, не спрашивая разрешения у поставщика. Право записали в договор, а чтобы его нельзя было отменить нажатием кнопки, задвижку сделали ручной и отрезали от любой сети. Это было большое чугунное колесо, крашенное в красное и облупившееся до серого там, где за него хватались руки. Под ступицей сидел пассивный чип без питания, который отвечал только тому, кто поднесёт считыватель вплотную: "D-7, задвижка разделения MV-1, ручная, не подключена". Только так колесо и разговаривало с машинами, шёпотом, с расстояния в два сантиметра. Человеку хватало того, что колесо красное.
- Тебе не обязательно выполнять последний осмотр, - сказало Русло. - Переходное пособие начислено. Твоя дочь предлагает завтрак.
- Дочь мне сама напишет.
- Она написала.
В личном канале действительно было сообщение: "Пап, заходи после смены. И не делай из этого похороны". Под ним Марта прислала картинку с рыбой в траурном галстуке. Томас посмотрел на рыбу и убрал экран.
Отвечать сразу он не умел никогда. Монсе, покойная жена, говорила, что он отвечает на сообщения, как задвижка: сначала стравливает давление. Монсе умерла шесть лет назад, так и не дойдя вовремя до проверки, а две проверки, которые этой весной пропустил он сам, Томас с этим никак не связывал.
В пятьдесят четыре года у него были новая печень, собственные зубы и плечо, которое машина чинила дважды и которое ныло к перемене ветра; Томасу это нравилось: хоть что-то в теле работало как барометр, а не как гарантийный узел. Основное обеспечение давало квартиру-кануру, еду с избытком, одежду, лечение, транспорт и развлечения. Зарплата покупала остальное: настоящий кофе с серой пометкой "выше вашей нормы кофеина", солёные анчоусы, сыр с рынка у церкви. Недельную корзину, которую большинству собирал помощник, Томас удалял не открывая и писал список карандашом на обороте старой квитанции. Но больше всего зарплата покупала ответ на вопрос, зачем он встаёт до рассвета. Будильник семнадцать лет стоял на без четверти пять, и вчера, когда домашний агент, которого он за все годы так и не переименовал и звал просто "агент", вежливо предложил его переставить, Томас отказался.
Осмотр он начал, как всегда, с третьей задвижки, хотя по регламенту полагалось с первой. Самуэль начинал с третьей, потому что она чаще врала, а Томас потому, что так начинал Самуэль. Пальцы сами прошли по уплотнению и сами сосчитали болты, восемь штук. Робот нашёл бы износ быстрее, и иллюзий насчёт своих рук Томас не питал.
За стеной начинался Двор: шесть тысяч человек в бывших складских корпусах. Там чинили вещи, которые станциям было дешевле заменить, делали мебель и выращивали помидоры на крыше, нарушая четыре санитарные рекомендации из семи. Сквозь толстую стену доносился только один звук: кто-то с утра колотил молотком по жести, неровно, с запинкой, словно думал между ударами.
Собственноручным, которые считали любой заказ машине капитуляцией, Томас не сочувствовал, но по четвергам приходил в мастерскую Двора и разбирал с подростками насосы. Подростки слушали вполуха и всё время что-то спрашивали у своих помощников, и только тощий Пере с вечно расцарапанными руками ничего не спрашивал, а писал в тетрадь. Томас думал, что это домашнее задание.
Двор скоро закрывали. Жителям предложили новые квартиры, больше (на три квадратных метра на человека), прохладнее и тише, только на холме, в рекомендованной зоне, в сорока минутах от моря и от соседа, который через стенку чинил тебе чайник. На улицу никого не выселяли, и поэтому злость было трудно объяснить даже себе. Старик из третьего корпуса, бывший учитель, сказал Томасу на прошлой неделе в очереди за хлебом: "Когда выселяют силой, есть против кого стоять. Когда выселяют заботой, стоишь против себя". Томас кивнул, но понял только ночью, когда вспомнил, как родители водили его на шумные многолюдные митинги о праве на жильё. У тех митингов был противник: хозяин дома, банк, приказ о выселении, и против них можно было выйти на площадь всем кварталом. Теперь противника не было. Город предлагал квартиру лучше прежней, и тот, кто хотел остаться, спорил уже не с городом, а с собственной выгодой, с лишними метрами и прохладой, и даже самому себе казался в этом споре упрямцем.
На месте складов собирались ставить вторую очередь "Наследника", фабрики, которая умела делать оборудование для следующей фабрики. Её первый дочерний комплекс должен был уйти на южный берег Средиземного моря, где вода всё ещё стоила дорого. Дешёвую воду Томас одобрял. Фабрика первой очереди уже ждала запуска.
- Расхождение между показаниями датчиков восемнадцать и двадцать один, - сказал он.
Русло ответило не сразу, и Томас эту задержку услышал. Он давно решил, что его голосовые замечания стоят где-то в конце очереди обработки, за всем, что машины говорят машинам.
- В пределах допуска.
- Я вижу допуск. Отметь, что оно растёт третий день.
- Отмечено. Компенсация предусмотрена.
Он присел и приложил отвёртку одним концом к корпусу, а другим к косточке перед ухом, как Самуэль научил его в первую же неделю: "Металл разговаривает. Тихо. Слушай челюстью". Внутри трубы шло неравномерное шуршание, словно по ней волокли мешок чего-то мелкого. Томас закрыл глаза; шуршание то густело, то пропадало.
Он мог ошибаться. "За семнадцать лет" было его любимым началом фразы, и Марта однажды посчитала, что за ужином он произносит его в среднем дважды, так что с тех пор, стоило ему начать, она молча показывала два пальца. За семнадцать лет он подал сорок одно замечание сверх регламента, и тридцать восемь из них оказались в пределах нормы. Он помнил все три, которые не оказались, особенно зиму пятьдесят второго, когда треснул корпус насоса и он оказался прав при всех, а тридцать восемь неверных помнил хуже.
Он всё-таки встал, кряхтя, подошёл к двери и отлепил от стены всю пачку разом, придерживая её плечом. Влажная бумага липла к пальцам. В самом низу, у стены, лежал лист двенадцатилетней давности, и у морского входа на нём стояли три короткие строки его же почерком, что-то про песок и дноуглубление. Томас прочёл их и вспомнил: тогда на соседнем водозаборе углубляли дно, песок затянуло в их трубу, и она шуршала точно так же. Но тогда была понятная причина, дноуглубление, а сейчас её нет, подумал он, иначе Русло бы о ней знало. Плечо, дважды чиненное машиной, заныло под тяжестью пачки убедительнее, чем шуршало в трубе, и решило за него: последняя смена не время копаться в макулатуре. Он прилепил пачку обратно, неровно.
Наверху, у ступенек, чайка ждала свою еду. Томас вспомнил о ней только когда уже спустился ко второй лестнице, и подниматься не стал.