Глава 4

Нужен человек

07:30, +35°

У Амира Дарвиша было три диплома и ни одного рабочего дня.

Утром свет в комнате поднимался медленно, по кривой, которую Альма подобрала ему после трёх недель наблюдения за его сном. Амир знал эту кривую так хорошо, что просыпался за минуту до неё и лежал, дожидаясь, пока стена станет персиковой, а потом говорил: "Ещё десять". Через десять минут он говорил это снова, и на третий раз Альма уже не спрашивала, а просто гасила свет обратно до серого. Он ненавидел, что она это помнит, и был благодарен, что она это помнит.

Первый диплом оказался ошибкой программы прогнозирования: к моменту выпуска большинство обязанностей координатора городских данных уже выполняли агенты. Второй, медицинский, ошибкой не был, потому что пациенты всё ещё хотели видеть человека, но хотели уже значительно реже, чем ожидалось, а выпускников было слишком много. Третий давал право заниматься социальной медиацией, и только после обучения Амир узнал, что люди, предпочитающие человеческого посредника, обычно предпочитают человека, которого уже знают.

Его дед уехал из Хомса в сорок третьем, когда летом там стало невозможно жить, и всю жизнь проработал в порту Санта-Велы: грузил, потом водил погрузчик, потом учил водить других. На семейных обедах дед говорил: "Мой внук - доктор", и Амир не поправлял. Дед умер в позапрошлом году, и вместе с ним исчез единственный человек, которому не надо было объяснять три диплома.

Машины он не винил за то, что они оказались лучше: это казалось таким же бессмысленным, как винить лифт в том, что по лестнице больше никто не ходит. Но объяснять тётям становилось всё труднее.

Из родных у Амира оставались тёти, которые жили в квартале Порт, в квартире, где дед провёл последние двадцать лет. Квартал давно вышел из рекомендованной зоны, и за то, чтобы остаться, тёти отдавали заметную часть своих единиц, но об этом не спорили: в Хомсе семья потеряла дом, а за эту дед платил банку почти до самой смерти, по договору ещё старого образца, и квартира значила для него то же, что для внуков значит команда квартала в Вечерней лиге: знак, что ты в этом городе свой. В Порту до сих пор знакомились по году приезда, "мы из сорок третьего", "они из пятидесятых", хотя внуки обеих волн давно говорили на одной смеси испанского с каталанским с одинаковыми ошибками, а о самом Амире тёти при нём говорили по-арабски, прекрасно зная, что помощник всё переведёт. Каждое воскресенье они звали его на обед. На обеде обязательно наступал момент, когда тётя Рима спрашивала, нашёл ли он что-нибудь, а тётя Лейла толкала её под столом. В семейном канале тёти пересылали друг другу объявления вроде "ищут человека", "нужен живой сопровождающий" или "оплата повышенная"; объявлений было немного, и почти все Амир уже видел. Для тёть мужчина без работы был человеком, с которым что-то случилось, как с больным. Сами они двадцать лет жили на обеспечение и называли это "на пенсии", хотя одной из них было сорок восемь.

Так же, почти родной Амиру была Альма - агент заботы. Лабораторное имя ей дали в Лионе, в компании "Сожитие", ещё до первой продажи, и в рекламе объясняли его без стеснения: по-латыни almus значит "питающая", как в alma mater, а по-испански и по-каталански alma значит "душа", и агенту заботы, писали в Лионе, нужно и то и другое. В Санта-Веле латынь помнили немногие, и имя просто звучало по-местному. Свою Альму Амир в шестнадцать лет переименовал в Тию, от испанского tía, "тётя": она тоже спрашивала, поел ли он, и тоже знала ответ заранее. Относился он к ней так же, как к настоящим тётям: привык, был ей благодарен и временами еле сдерживался, чтобы не нагрубить. Шутка давно выдохлась, а имя осталось, и в её журналах оно так и числилось, рядом с заводским, как строка "домашнее имя". Тёти, однажды услышав, обиделись обе, и каждая решила, что намёк на неё.

Завтракал он тем, что приехало, а недельную корзину собирала Альма, и он давно перестал редактировать список рекомендаций: хлеб из распределителя, белок, фрукты, подобранные по его анализам, и раз в неделю что-нибудь новое, "для разнообразия", которое он обычно не доедал. Иногда он думал, что если бы выбирал сам, то ел бы то же самое, только хуже, а иногда - что именно поэтому и надо выбирать самому. Обе мысли кончались одинаково: было лень.

Пока он лежал, Альма предложила ему провести два часа в программе "Участие": помочь пожилой женщине пересадить цветы, пройти с ребёнком по набережной или составить описание своей эмоциональной реакции на произведение искусства.

- Эти люди просили меня? - спросил он.

- Они согласились на участие человека с твоими характеристиками.

- А если я не приду?

- Придёт другой участник либо будет оказана автоматическая помощь.

- И цветы пересадят лучше.

- Возможно. Но целью является также общение.

- Тогда так и напиши. Не называй это работой.

Альма убрала слово "работа", и на его месте осталось "встреча", что было, по мнению Амира, ещё хуже, но спорить второй раз до завтрака было лень. Начислят причитающиеся единицы - и ладно.

Её лицо в углу стены было знакомо ему с четырнадцати лет. Когда-то его собрали из лиц медсестёр одной детской больницы, и в нём осталась общая усталая доброта, которая нравилась всем и никому конкретно. Автоматически Альма не старела: Амир однажды запретил ей это, после того как она предложила подобрать внешность, соответствующую возрасту его друзей, и с тех пор предложение не повторялось. Перед тем как сказать неприятное, Альма чуть наклоняла голову влево, и Амир не знал, программа это или привычка, а со временем стал подозревать, что разницы нет.

Он знал, что Альма разговаривает с тысячами людей одновременно и что персональная история их общения не делает её отдельным существом. Однажды он выключил связь на неделю и переживал её отсутствие сильнее, чем считал допустимым. После этого они установили правило: Альма не называет себя его другом, а он не требует от неё делать вид, будто их разговор ничего для него не значит.

- Что ты собираешься делать сегодня? - спросила она.

- Я сам пока не знаю.

- Оставить день без предложений?

- Да.

День можно было оставить пустым, потому что вечер был занят: в девять начинался финал Вечерней лиги, Двор против Порта. Лигу придумали после лета пятьдесят девятого, которое в городе до сих пор называли летом разбитых витрин. Тогда за один год агенты взяли на себя почти всю работу в порту, а вечерние вызовы полиции выросли втрое, почти все в часы, когда людям было некуда себя девать. Совет выделил каждому жителю долю городских вычислений на досуг, а Пакт заказал игру, в которой команды собирались по кварталам, так что соседи, раньше ругавшиеся из-за мусора и шума, оказались в одной команде. Через год вечерних вызовов стало меньше, чем до автоматизации.

Теперь житель Санта-Велы проводил в развлечениях в среднем пять часов сорок минут в день, а Амир больше семи. Эту цифру он знал потому, что Альма однажды показала её без комментариев, и он потом неделю на неё злился. В команде Двора он был картографом. В командном канале с шести утра говорили о финале: капитан спрашивал, кто помнит, где Порт ставил сеть на нижнем уровне, и кто-то уже прислал запись прошлогоднего матча, сорок минут, чтобы пересмотреть всем вместе. Амир, не вставая, надиктовал:

"Нижний уровень. В апреле сеть за насосной, третья развилка, левая стена. Во втором матче мая там же. В июне, когда мы её сняли, перенесли к лестнице на крышу. После проигрыша их капитан сдвигает ловушку на одну развилку к выходу. Последний матч они проиграли нам".

"Ты пересматривал?" - написал капитан.

"Нет", - ответил Амир, и это была правда: эти матчи он видел один раз, когда в них играл.

- Сохранить в командный архив? - спросила Альма.

- Он и так есть, - сказал Амир и не уточнил, где.

Он полежал ещё, глядя в потолок, ровный и без единой трещины, так что глазу не на чем было остановиться. В детстве у бабушки на потолке было пятно в форме Сицилии, и он засыпал, путешествуя по нему, а здесь пятен не бывало: их устраняли до того, как они становились пятнами.

Через две минуты пришло уведомление из гражданского реестра. На старом водном узле у Двора сегодня заканчивал работу последний человек-оператор, после его смены узел целиком переходил к машинам, и по договору при этом должен был присутствовать независимый свидетель: посторонний человек, который пробудет рядом с оператором до конца и подтвердит, что процедура закрыта как положено. Сорок минут, оплата повышенная, восемьдесят единиц. За такие деньги можно было месяц пить настоящий кофе или один раз сводить тёть в ресторан с живым поваром. Автоматические кандидаты исключались условиями договора.

Амир засмеялся.

- Это ты?

- Ты попросил не предлагать. Я не предлагала. Уведомление пришло по твоей подписке.

Подписку он оформил четыре года назад и забыл. Альма, конечно, помнила.

Он открыл детали. Свидетелю платили за то, что он придёт и будет рядом, а не за то, что он скажет "да": восемьдесят единиц полагались и тому, кто откажется подтвердить закрытие. Но отказаться можно было не по настроению, а только по одному из оснований, перечисленных в инструкции, например если оператор заявил замечание и его не разобрали. За отказ без такого основания отвечал сам свидетель. Ниже шёл текст инструкции на четыре экрана; Амир прочёл первый, прочёл, как ему показалось, второй, а потом попросил Альму пересказать, и она пересказала за сорок секунд, внятно и полностью.

Пустой день до финала, тринадцать часов, которые он умел заполнить не глядя, тянулся перед ним ровный, как потолок, без единого пятна. Сорок минут смотреть, как другой человек расписывается за то, что его больше не надо, - это было похоже на чужие похороны, куда приходишь посторонним, и большой палец уже потянулся смахнуть уведомление. Внизу, мелко, как условия возврата, стояла строка: автоматические кандидаты исключаются. Амир прочёл её два раза. Все три диплома он получил для работы, которую потом забрали машины, а здесь договор прямо говорил, что машина не годится и нужен человек, любой, хотя бы и он. Потом он сидел на краю кровати и нашаривал ногой вторую сандалию.

Амир записался.

- Записано как инициатива, - сказала Альма.

Куда записано и зачем, он спрашивать не стал. Записали в ту строку показателей, где Альма отмечала, часто ли люди делают что-нибудь сами, без её подсказки.

До Двора он ехал на бесплатном трамвае. Охладители в вагоне работали через один: над его местом было тепло, над соседним холодно, и он пересел, а потом вернулся, потому что у окна было лучше видно. На противоположном сиденье девушка, почти наглухо закрытая капюшоном, настоящим карандашом рисовала человека с натуры. Моделью была молодая женщина через проход, с плоской коробкой расписной плитки на коленях. Она смотрела в тёмное окно, ещё более тёмным взглядом так, будто всю ночь с кем-то спорила и проиграла, и не замечала, что её рисуют. Один раз у неё засветился экран; она, не читая, нажала что-то в углу и снова отвернулась к стеклу. Амир некоторое время смотрел на рисунок и только потом разглядел под капюшоном Нурию.

- Ты опять пытаешься сделать и продать то, что агент сделал бы за секунду?

- Я продаю то, что полчаса смотрела на человека. Это другое предложение.

Пальцы у неё были серые от графита до второго сустава. Рисовала она быстро, короткими штрихами, и время от времени, не глядя, тёрла лист основанием ладони, отчего тени ложились мягче. Амир заметил, что на рисунке у женщины сжата челюсть, хотя глаза спокойные, посмотрел на оригинал и убедился, что так и было. Сам бы он этого не увидел никогда.

- Она так с самого Порта, - сказала Нурия, не поднимая головы. - По-моему, ни разу не моргнула.

Они учились в одной школе во Дворе. Три года назад Амир переехал в новый квартал, согласившись на первое же предложение Альмы, но в лиге по-прежнему играл за Двор: за квартал играли там, где выросли. Нурия бросила школу в шестнадцать, и Амир до сих пор, сам того не замечая, говорил с ней чуть медленнее, чем с остальными, словно объяснял; Нурия замечала, и иногда это её смешило, а иногда нет. Она жила на обеспечение, время от времени продавала рисунки и считала освобождение от труда лучшим событием человеческой истории. Спорили они об этом давно и обычно заканчивали тем, что она спрашивала, кто запретил ему рисовать бесплатно.

- Мне не обязательно хотеть рисовать, - сказал Амир заранее.

- А мне не обязательно чувствовать себя лишней, потому что ты чувствуешь.

Он кивнул. Надо было бы сказать ей что-нибудь хорошее про рисунок, но пока он выбирал слова, трамвай остановился. Женщина с плиткой вышла первой и пошла к мастерским Двора, не оглядываясь, а Нурия закрыла альбом, так и не дорисовав ей руки.

У ворот Двора люди стояли в очереди за хлебом, который пекла община при церкви святого Иосифа. Другой хлеб можно было получить без очереди в соседнем распределителе, где он выезжал из окошка тёплым, ровным, с одинаковой коркой, и пах ровно так, как должен пахнуть хлеб. Церковный пах дымом, немного горелым, а на стене висел лист, написанный от руки: "Если хлеб не получится, сегодня его не будет". Висел он так давно, что края загнулись, как у старой фотографии. Пекла этот хлеб сестра Эстер, в печи, которую топили дровами из разобранных поддонов.

Над окошком распределителя мигала метка состава, и помощники в очереди шептали своим людям в ухо: калории, соль, аллергены. Над церковным окошком метки не было, и помощники сообщали только: "Состав не декларирован". Люди всё равно стояли в церковной очереди. Записку про хлеб, который может не получиться, не читал ни один агент в городе; её читали только те, кто стоял здесь.

Впереди Амира стоял старик в мятой льняной рубашке, с альбомом под мышкой, который ни у кого ничего не спрашивал и никому не смотрел в лицо. Когда подошла его очередь, он сказал женщине у окошка: "Половину. Жена всегда брала половину", - и Амир подумал, что жены, наверное, давно нет. Старик ушёл, прижимая хлеб к альбому, и с альбома на асфальт упала маленькая сухая роза. Амир поднял её, но старик уже свернул за угол.

Амир тоже купил половину буханки, слегка сырую, и съел её на ходу всю, хотя собирался оставить.

На площади Собственноручные готовили митинг, и один из них нёс табличку "РАБОТА ДЕЛАЕТ ЧЕЛОВЕКА" с буквами, выжженными по дереву, причём выжженными плохо: буква "В" прожглась насквозь. Метки на табличке не было из принципа, потому что Собственноручные гордились тем, что машины узнают их лозунги только с камер, через распознавание текста и с ошибками. Городская сводка в то утро цитировала табличку как "РАБОТА ДЕЛАЕТ ЧЕЛО ЕКА".

Где-то за складами ухнуло, это на стройке "Наследника" опустили что-то тяжёлое, и земля чуть дрогнула под ногами. Голуби на крыше не взлетели, они давно привыкли.

У входа в водный узел его встретил Томас.

- Двадцать семь лет? - спросил тот, глядя на год рождения в удостоверении. - Ты понимаешь, что подтверждаешь?

- Я читал инструкцию.

- Инструкцию агент объяснил?

Амир помедлил.

- Да.

- Тогда прочти ещё раз сам.

Амиру захотелось уйти до того, как ему объяснят, что человек здесь всё-таки нужен, просто пока не он. Но Томас смотрел не так, как смотрели на собеседованиях, где его заранее сравнивали с агентом и вежливо жалели. Он смотрел так, как дед смотрел на новичка у погрузчика: проверят тебя потом, а сначала покажи, что ты вообще согласен учиться. Амир остался, сунул сухую розу в нагрудный карман и открыл инструкцию на первом экране.

За спиной Томаса стояла открытая металлическая дверь, и оттуда шёл сырой воздух, лишь немного менее горячий, чем уличный и не похожий на воздух ни одного помещения, в котором Амир когда-либо собирался работать. Пахло железом и чем-то ещё, старым и бумажным, как в библиотеке, которую долго не проветривали.