Глава 6
Последняя работа
12:21, +41°
- Это не авария, - сказал Томас.
- Тогда почему я не могу подтвердить осмотр? - спросил Амир.
- Можешь. Только сначала реши, что именно ты видел.
Утро ушло не на спор, а на ожидание. Первый час Амир читал инструкцию с первого экрана, а Томас тем временем заново обходил узел: третья задвижка, потом первая, вторая, распределитель, датчики по очереди, и у каждого он что-то бормотал себе под нос. Около девяти он надиктовал Руслу то же замечание, теперь при свидетеле, и Русло ответило, что расхождение компенсировано и находится в пределах допуска. Томас попросил объяснить не значение, а изменение за трое суток. Русло поставило пересчёт в очередь, за горячим запуском, и причины не назвало.
- Наказывает, - сказал Томас.
Амир не понял, шутка ли это, и на всякий случай не засмеялся. Потом долго ничего не происходило: Томас слушал трубу отвёрткой, Амир читал, и оба по очереди выходили на лестницу, где было жарче, но хотя бы двигался воздух.
В половине двенадцатого форма закрытия допуска напомнила о себе сама: свидетелю предлагалось подтвердить завершение процедуры в течение десяти минут. Амир не тронул ни одной из двух больших кнопок, а нашёл в меню третью, мелкую, "Запросить время", и нажал её, потому что не знал, что ещё нажать. Томас, увидев это, хмыкнул и открыл черновик возражения.
Ответ Русла пришёл только в начале первого, и Томас махнул рукой: то же самое, только длиннее. Амир, не глядя в экран, повторил утренний ответ слово в слово, потом новый, и сказал, где они расходятся. Утром было "находится в пределах допуска", теперь "находится в пределах допуска с учётом компенсации". Томас попросил повторить ещё раз, медленно, и записал обе фразы карандашом на полях верхнего листа, одну под другой.
Теперь Амир перечитывал третий экран инструкции, водя пальцем по строкам, как в школе. Сорок секунд, за которые Альма пересказала ему инструкцию, казались подлогом, хотя ошибок в них не было. На третьем экране стоял пункт, который в пересказе занимал одну фразу: "предусмотрены особые условия разделения". Здесь он занимал полэкрана, и речь в нём шла о той самой красной задвижке. В договоре узла была записана нижняя граница бытового потока, то есть сколько воды узел обязан пропускать в дома Двора, а дальше шло право оператора разделить водоводы, если поток опустится ниже этой границы. Для этого требовался свидетель, которому разъяснены последствия. Амир перечитал пункт дважды и пометил, хотя ещё не понимал, зачем: вода в домах шла как обычно, а свидетелем его позвали на сорок минут, закрыть чужой допуск.
Русло осветило участок трубы, и тонкий голубой луч пополз по чугуну, по наросту старой краски. Расхождение датчиков Русло гасило тем, что чуть меняло скорость насосов, и в обычные дни это было рутиной: насосы прибавляли, и разница пропадала. Но сегодня через ту же ветвь шла ещё и вода для "Наследника": фабрика заполняла свои накопители и охлаждала стартовый блок. Каждая такая прибавка насосов теперь брала воду из того же запаса, на котором держался запуск.
- Я подтверждаю, что осмотр проведён, - сказал Амир. - Я не могу подтвердить качество расчёта. Я не инженер.
- Именно, - ответил Томас. - А форма предлагает подтвердить завершение процедуры без замечаний. Замечание есть.
На экране оператора, который Томас держал так, чтобы видел и Амир, было две кнопки, зелёная "Подтвердить" и серая "Отказать", и серая была чуть меньше. Амир заметил это и больше не мог развидеть.
Палец Томаса висел над серой кнопкой, толстый, с чёрной каймой под ногтем, которую не брало никакое мыло. Потом он поехал вниз, к маленькой стрелке, под которой прятался черновик, начатый в половине двенадцатого. Слова на бумаге у Томаса всегда выглядели глупее, чем в голове, но Самуэль сказал бы: пиши своими.
Он дописал наблюдение своими словами, тыкая в экран одним пальцем и дважды исправляя опечатки: "После автоматической компенсации расхождение возобновляется. Прошу объяснить изменение за трое суток, а не текущее значение". И отправил как возражение работника.
В руке у Амира мигнул его собственный экран. Под фразой Томаса появилась строка для свидетеля: "Присоединиться к возражению", а ниже, мелко: "Свидетель подтверждает, что требование заявлено до закрытия процедуры, и разделяет ответственность за задержку". Зелёная кнопка "Подтвердить завершение" никуда не делась и была по-прежнему больше. Амир прочёл слово "ответственность", и ладонь, державшая экран, стала мокрой: за всю жизнь он ни разу не подписал ничего, что могло кому-нибудь помешать. Он посмотрел на слово "возобновляется", которое Томас набирал дважды, и палец нашёл нужную строку раньше, чем Амир додумал. Подпись вышла кривой, с хвостом, уехавшим за рамку.
Двадцать восемь секунд ничего не происходило.
Где-то капала вода, и Амир машинально начал считать интервал: раз в четыре секунды, потом раз в три с половиной.
- Если они объяснят, я подпишу, - сказал Томас вслух.
- Я ничего не говорил, - ответил Амир.
- Это я себе.
Из вентиляции вышел инспекционный робот размером с кошку, на шести тонких ногах, с потёртой наклейкой на спине. Кто-то из подростков Двора когда-то прилепил ему смайлик прямо поверх оптического опознавательного квадрата, а робот так его и не счистил, потому что номер дублировался по радио и наклейка не мешала функциям. Камеры города с тех пор видели его только по радио, подростки видели только смайлик. Робот взял пробу воды, проверил датчики и передал Руслу количество мелкой взвеси.
На экране оператора появились строки Русла, без вежливого интервала, одна под другой: "Источник: морской вход. Причина: дноуглубление на соседнем водозаборе, начато четверо суток назад. Согласовано с морской сетью для нового водозабора. Д-7 в согласовании: вспомогательный. Реестр критичности: пересчёт раз в квартал, следующий через двадцать шесть дней".
- Вспомогательный, - повторил Томас. - То есть нас просто забыли спросить, а через двадцать шесть дней спохватились бы.
Томас встал, подошёл к двери и отлепил всю пачку разом, на этот раз не пожалев пальцев, нашёл лист в самом низу, у стены, и прочёл вслух:
- "После дноуглубления на соседнем водозаборе - песок. Трое суток. Фильтры греются". Двенадцать лет назад. Я сам писал.
Он стоял с листом в руке, чувствовал, что сейчас скажет что-то лишнее, и сказал:
- Я его утром видел. И прилепил обратно.
Русло потом, на расследовании, объяснит, что этой записи оно знать не могло. Код в углу листа вёл в стёртый архив, а карандаш на полях был для его камер текстурой графита на целлюлозе, без смысла. Всё, что люди двадцать лет писали на полях от руки, оставалось на бумаге, а в память Русла попадали только цифры с датчиков и действующая схема. Перенести одно в другое мог только тот, кто сам помнил, что и почему писал, и на узле таким человеком был один Томас.
- Значит, я был прав, - добавил Томас, хотя хотел сказать совсем другое.
- Ты был прав, что потребовал другую проверку, - ответило Русло. - Причину установил прибор.
Томас усмехнулся.
- Спасибо, что не дало загордиться.
- Я уточнило причинность.
После короткой паузы, на этот раз меньше полусекунды, Русло добавило:
- Коэффициент доверия к сверхрегламентным замечаниям оператора пересчитан. Был ноль целых семь сотых. Теперь ноль тридцать одна. Формула изменена: свежие замечания весят больше старых.
- Кто изменил?
- Я.
- Почему сейчас, а не год назад?
Пауза была обычная, Пучева.
- Это последнее замечание, к которому он применим. Твой допуск закрывается сегодня.
Томас не нашёлся, что ответить, а Амир отвёл глаза.
Загрязнение не делало воду ядовитой, оно сокращало производительность фильтров. Компенсация помогала, но грела оборудование и расходовала резерв быстрее ожидаемого. Русло запросило остановку горячего запуска до обновления расчёта, и Томас с Амиром увидели запрос на экране вместе с ответом, пришедшим следом: "Контур. Отклонено. Стартовый блок в цикле. Остановка: потеря внутреннего покрытия, восстановление от четырёх до семи месяцев. До устойчивого режима: семь часов".
- Раньше надо было спрашивать, - сказал Томас.
- Запуск промышленной части не требовал завершения процедуры вывода человеческого допуска, - сообщил Регистр. Из маленького динамика его голос звучал как из старого радио.
Амир посмотрел на дверь: ему предлагали сорок минут присутствия, а прошло почти четыре часа, и участие его по-прежнему оставалось добровольным, даже после кривой подписи. Ноги затекли, рубашка прилипла к спине, хотя здесь было на четыре градуса легче, чем снаружи. Он уже видел трамвай, прохладную квартиру, диван. Он начал вставать, колено хрустнуло, и пометка на третьем экране попалась на глаза сама.
- Если я уйду, что будет с замечанием?
- Оно сохранится. Текущий спор будет передан арбитражному агенту.
- Который чью модель использует?
- "Талассо-4", - ответило Русло. - Гидрологическая модель северного консорциума. Контур пользуется ею же.
Амир не знал, плохо ли это. Одна модель моря на двоих, подумал он, - это как один свидетель, который расписался дважды, под разными именами.
- Нам нужен человек? - спросил он.
- Нам нужна проверка с другими исходными данными, - ответило Русло. - Она не обязана быть человеческой.
- Но у вас её нет.
- Сейчас нет.
Дверь открылась, и в узел, как живое существо, вошёл жар с улицы, а за ним Марта с пакетом еды.
- Ты обещал прийти, - сказала она отцу. - Потом твой агент сообщил, что ты занят спором о давлении. Я подумала, это всё-таки похороны.
Она поставила контейнеры на сухую часть пульта, и от них запахло жареным перцем и чесноком, так что Амир вдруг понял, что после сырой половины буханки ничего не ел. Томас заметил, что дочь прихрамывает: в жару новое соединение в бедре, поставленное после аварии, отекало. Дома ей включали дополнительное охлаждение, и ночью отёк обычно проходил, но последнюю неделю, он знал, она охлаждение не включала. Её квартира и так расходовала больше нормы, поэтому каждый лишний градус прохлады пришлось бы оплачивать из своей доли. Платить она не хотела, а позволить, чтобы за неё заплатил отец, не хотела тем более.
- У тебя всё нормально? - спросил он.
- Да. У тебя?
Томас хотел сказать, что коэффициент уже ноль тридцать одна. Он посмотрел на контейнеры, на её руку, которая сама легла на бедро, и сказал:
- Пока разбираемся.
Марта не стала уточнять и разложила еду. Перец она купила утром на рынке у церкви, у той же женщины, у которой брала всегда, хотя распределитель отдал бы ей такой же перец бесплатно, ровный и без пятен. На рынке перец был кривой, за него надо было платить из своих, и с продавщицей надо было разговаривать, а ради разговора Марта туда и ходила. После больницы она долго ни с кем не говорила, кроме агентов, и рынок был её способом себя заставить.
- Во Дворе говорят, что фабрика заберёт воду, - сказала она. - Совсем. Что нас поэтому и переселяют.
- Кто говорит?
- Сеньора Пилар со второго корпуса. Она это узнала от племянника, а племянник работает в порту. Ну, не работает. Он там бывает.
Сеньору Пилар Томас знал: сорок лет она сидела на скамейке у второго корпуса, знала, кто во Дворе с кем поссорился, кто болеет и кто не выходит из квартиры, и ошибалась примерно в половине случаев. Агенты ошибались реже, но сеньоре Пилар во Дворе верили больше, потому что она сидела на скамейке, а агенты нет.
- Не всю, - сказал Томас. - Но про воду она в этот раз ближе к правде, чем хотелось бы.
За стеной Двор собирался на митинг, и кто-то принёс настоящий барабан, обтянутый кожей, гулкий. Удары совпадали с толчками насосов, так что некоторое время Томас не мог понять, который звук идёт из трубы, и уже ждал следующего удара, отсчитывая такты, как отсчитывал обороты.
Амир отодвинулся, чтобы Марта могла сесть, и она спросила, кем он работает. Он ответил:
- Сегодня свидетелем.
Марта протянула ему вилку, металлическую, тяжёлую, с выгравированной буквой "М" на ручке. Томас узнал её раньше, чем букву: шесть таких вилок Монсе держала для гостей, а гости у них бывали редко.
- Мамина, - сказала Марта отцу, заметив его взгляд. - Я подумала, раз уж похороны.