Глава 9

Жара

14:02, +44°

В два часа дня Двор стал похож на город из рассказов родителей Амира: окна были открыты настежь, люди стояли в дверях, кто-то не мог дождаться лифта. На площади раздавали воду из больших баков, и у баков стояла не очередь, а толпа, которая вела себя как очередь, - никто не толкался, но все стояли слишком близко. Асфальт под ногами пружинил, пахло нагретым пластиком, потом и, откуда-то с крыши, помидорной ботвой.

К часу дня в распределителях кончилась бутилированная вода. Брать её никто не запрещал, и до полудня никто и не брал: зачем, если вода в кране. Потом в домовых каналах повторили фразу про фабрику, которая заберёт воду, и за сорок минут распределители Двора выдали недельный запас. Агенты ввели ограничение в две бутылки на человека, и люди стали ходить с детьми, чтобы получить четыре. На кранах в квартирах загорелись жёлтым индикаторы нормы, и многие впервые за годы узнали, что у них вообще есть норма. Сеньора Пилар, которую никто не просил, обошла свой корпус и раздала соседям всё, что запасла за неделю, а через час снова сидела на скамейке, уже в тени, и рассказывала, что фабрика заберёт воду.

Охлаждение не исчезло, оно просто стало недостаточным: система перекидывала потоки между домами, выдерживая среднюю температуру, но в квартире на верхнем этаже средняя температура мало что значила.

Альма попросила Амира помочь с эвакуацией, и первой его мыслью было: нет. Не из принципа: он сидел в узле, где от мокрого бетона тянуло хоть какой-то прохладой, в желудке у него были перец и чеснок, снаружи стояло сорок четыре градуса, и ему просто не хотелось. Никто бы не осудил, Альма нашла бы другого, и цветы пересадили бы лучше. Он потянулся за бутылкой, и сухая роза в нагрудном кармане кольнула его сквозь рубашку обломанным стеблем. Амир встал.

Быть распределителем помощи он отказался. Распределитель стоял у капсул и объявлял людям, кто едет первым, а кто ждёт, хотя очерёдность заранее рассчитывала Альма, и Амир не хотел своим лицом объявлять решения, которых не принимал. Он согласился на другое: искать людей, которые не отвечали на вызовы.

- Это будет оплачено? - спросил он.

- Да.

- Тогда отмечай часы. Я не хочу, чтобы потом это назвали полезным досугом.

Томас остался у узла, а Марта пошла с Амиром. Она шла, немного припадая на левую ногу, и не позволяла ему замедлять шаг: стоило Амиру сбавить, как она ускорялась.

Альма прислала список из девятнадцати квартир, где люди не ответили или отказались от помощи. Амир машинально отсортировал его по этажам, сверху вниз, потом по расстоянию между корпусами, потом понял, что Альма уже прислала его отсортированным оптимальнее, и всё равно пошёл по своему порядку.

В третьем корпусе, на пятом этаже, на двери висела записка, написанная от руки, с наклоном влево: "Если важно, стучите".

Амир постучал.

Для Альмы этой записки не существовало: камеры в подъезде видели белый прямоугольник неустановленного назначения, а дверная метка квартиры 5-14 сообщала другое: "жилец: 1; персональный агент: нет; приоритет охлаждения: стандарт, понижен (нет активного пользователя)". Два звонка на домовой номер, оба с ответом "спущусь сам", система записала как отказ от помощи. Записку "Если важно, стучите" прочёл только человек, у которого были глаза на уровне двери и кулак.

Дверь открыл старик, тот самый, из очереди за хлебом, только теперь в майке, а мятая льняная рубашка висела на спинке стула. Его звали Мануэль Феррер; он был бывшим учителем истории и после смерти жены не пользовался персональным агентом. Не потому, что боялся машин, - лечение он принимал без возражений, - а потому, что ему не нравилось, как программа умеет продолжать разговор последовательнее любого человека. Жена иногда теряла нить, говорил он соседям, и это было лучшее в их разговорах.

Агента когда-то назвала жена, Пепе, как кота из своего детства, и после её смерти Мануэль не смог больше произносить это имя для программы, а переименовывать не стал, словно это было бы второй изменой.

- Мне два раза звонили на общий домовой, - сказал Мануэль, не отпуская дверной ручки. - Я ответил, что могу спуститься сам.

Левая рука у него мелко дрожала, лицо было серое, в бисеринах пота. На столе лежал раскрытый альбом, тот самый, и на развороте Амир увидел пустой прямоугольник, где под плёнкой чего-то не хватало. Он вспомнил, достал из нагрудного кармана сухую розу и положил её на прямоугольник.

Мануэль посмотрел на розу, потом на Амира.

- Это ваше, - сказал Амир. - Упало утром у церкви.

- Я заметил, - сказал Мануэль и посмотрел на пустую вазу на столе. - Решил, что пора.

Амир не сразу понял, что речь о розе. Она стояла в этой вазе с тех пор, как умерла жена, а сегодня утром Мануэль вынес её из дома и уронил у церкви нарочно, не наклонившись. Отпустить розу он решил сам. Уезжать из квартиры, где они прожили жизнь, он не хотел, и отказывался от помощи по той же причине.

Квартира была как печь. Кондиционер на стене гудел, но гудел пусто, словно охлаждал какую-то другую комнату.

- Уже не можете спуститься, - сказала Марта.

- Я решаю, что я могу.

- Хорошо. Тогда решите идти с нами.

Он помолчал, потом сказал: "Я учил детей, что в каждом веке люди думали, что их век особенный. Это была моя любимая мысль". И стал надевать рубашку, медленно, долго попадая в рукав.

Пока он одевался, Амир смотрел на соседний разворот альбома: площадь, тесная от людей с жёлто-красными полосатыми флагами и звездой в треугольнике, и подпись карандашом "1.10.2017, промокли до нитки". Что это были за флаги, Амир не знал, а спрашивать Альму при хозяине показалось неловко. Спросил он вечером, и Альма ответила коротко: каталонский референдум, полвека назад; тогда люди под дождём спорили, чья это земля, теми же словами, какими сегодня у распределителя спорили, чья это вода.

Мануэль захотел взять альбом, но транспортная капсула ограничивала личные вещи одним небольшим пакетом, и альбом в пакет не входил. Альма предложила немедленно его отсканировать, а оригинал доставить позднее.

Под каждой фотографией тянулась подпись, мелкая и круглая, совсем не похожая на записку на двери.

- Похоже, это клеила его жена, - сказал Амир в личном канале. - Я не буду объяснять ему сканирование.

- Превышение багажа уменьшает доступное место для следующего пассажира.

- Сколько места?

Альма рассчитала: две целых три десятых литра, ровно большая бутылка воды, которую Амир принёс с собой. Воду в капсуле, наверное, дадут, хотя "наверное" в такой день стоило недорого. Мануэль застёгивал последнюю пуговицу и смотрел не на них, а на розу на развороте, и спор кончился раньше, чем Амир успел его начать: он взял альбом сам. Бутылку он оставил на столе, рядом с пустой вазой, а потом, через несколько часов и через несколько дней, думал об этой бутылке чаще, чем о многом другом: не потому, что кому-то её не хватило, а потому, что выбирал между водой и альбомом он, за чужого человека, и выбрал альбом.

У лифта собрались шесть человек. Лифт приходил, забирал двоих и уходил, и порядок, в котором он брал людей, не совпадал ни с очередью, ни с тем, кто выглядел хуже. Дважды он увёз тех, кто подошёл позже Мануэля.

Амир стоял и смотрел на цифры этажей над дверью. Три, два, один, пауза, два, три. Он считал секунды между цифрами и вдруг понял, что пытается вычислить алгоритм, будто, вычислив, сможет его обмануть. У тех, кого лифт забирал, на запястьях светились браслеты домашних агентов. У Мануэля запястье было голое.

Марта достала из сумки аптечку, которую носила с собой всегда, с тех пор как попала в аварию. Её сбил грузовой автомат: его камера приняла велосипед с самодельной рамой за брошенный контейнер, а раму Марта сварила сама. Потом агент ошибся с её данными, и полгода она числилась в больничном расчёте неподтверждённым случаем: помощь ей полагалась, но в последнюю очередь, пока данные не исправят. С тех пор машинам она доверяла больше, чем себе, потому что виноватой считала свою раму, а не камеру, и злилась на себя за это сильнее, чем на автомат. Лифт забирал тех, о ком у системы были данные, а у Мануэля браслета не было, и его серое лицо и дрожащая рука для лифта не значили ничего. Пальцы Марты сами нашли в аптечке измеритель, закрепили его на руке старика и отправили пульс в систему раньше, чем она успела спросить себя, честно ли так лезть в чужую очередь. Лифт сменил маршрут и пошёл за Мануэлем, и на нижнем этаже кто-то закричал: там тоже ждали.

На площади митинг разделился: большинство помогало посадке в транспорт, барабанщик бросил барабан и носил на руках пожилую женщину, а небольшая группа загородила промышленную дорогу, требуя остановить "Наследника" прежде, чем пропускать машины. Амир узнал в ней половину команды Двора. В 13:50 организаторы лиги перенесли финал "в связи с погодными условиями"; сообщение было вежливое, на три строки, и никто из команды не понял, кто именно его принял. Парень с нашивкой капитана сидел прямо на горячем асфальте, подложив под себя пустой рюкзак.

Альма направила капсулы в обход, через склады. Задержка составила четыре минуты, и Альма сообщила это людям на дороге, не преувеличивая последствий и не скрывая их. Двое ушли с дороги, остальные сказали, что иначе их не слышат. Капитан крикнул вслед капсуле: "Вечер у нас уже забрали, теперь и дорогу просите?" Амир хотел остановиться и сказать ему, что это не то же самое, но не остановился, потому что не был уверен, что это не то же самое.

Мануэль сидел в капсуле между Мартой и незнакомой женщиной, которая обмахивалась детским рисунком, и тяжело дышал. Амир держал его альбом на коленях; альбом был тяжёлый, обложка тёплая, как кожа.

- Ты из этой партии? - спросил старик.

- Нет.

- Тогда зачем ты здесь?

Амир хотел ответить, что сегодня его наняли, потом что кому-то надо было прийти. Оба ответа были верны и неполны.

- Я увидел заявку, - сказал он.

- Раньше тоже так начиналось, - ответил Мануэль. И добавил, глядя в окно: - Объявление на столбе. Нужны люди. Приходили на день помочь, а потом оставались, женились, и из этого получались улицы. Твой дед, наверное, тоже так пришёл.

В центре охлаждения их встретил врач-агент, высокий белый столб на колёсах с двумя тонкими руками, и попросил человека отойти от пациента, потому что тот мешает. Амир отступил, а Марта осталась по просьбе Мануэля, но через минуту вывели и её, вежливо и непреклонно, мягким давлением руки на плечо. Потом Марта говорила, что рука была тёплая, и это почему-то обидело её больше всего.

Они ждали в коридоре десять минут, пятнадцать. Над дверью шёл поток сведений, который Альма объясняла простыми словами, и Амир смотрел, как одна строка, частота сердечных сокращений, становится то зелёной, то жёлтой, то снова зелёной. Он ловил момент перехода, как ловят ритм.

Через двадцать две минуты Альма сообщила, что Мануэль умер.

- Из-за задержки? - спросил Амир.

- Нельзя установить. До транспортировки уже развивалось нарушение ритма. Ранняя помощь повысила бы вероятность выживания.

- Насколько ранняя?

- За часы до нашего прихода.

Марта попросила не продолжать расчёт; сказала она это Альме тихо, по-деловому, как просят выключить музыку, потом отошла к окну и долго смотрела на улицу. Амир видел, что она держит руку на бедре, где отекало, и не замечает этого.

Амир сидел с альбомом на коленях, и не было родственника, которому он мог бы его передать. Альма предложила зарегистрировать вещь для поиска наследников.

Он кивнул. Машина произнесла нужные слова, и это помогло.

Но когда выехала маленькая тележка для приёма вещей, он не отдал альбом. Отдать было правильно, и потом он, наверное, так и сделает.

- Позже, - сказал он.

Тележка постояла, мигнула огоньком и уехала. Роза на развороте не сдвинулась.