Глава 13

Счёт

Девятнадцать дней спустя

Первое расследование заняло девятнадцать дней. За это время Свободный день и Собственноручные успели объявить о победе, каждые о своей, а маленькая партия Честного счёта объявила о заговоре. Построила она его на одной фразе агента безопасности Пакта: в день жары тот написал, что дноуглубитель у морского входа никто нарочно не портил, почти наверняка, а небольшое сомнение оставил только потому, что у подрядчика не нашлось журналов за трое суток. По каналам фраза пошла без этой причины, одно голое "сомнение", и партии этого хватило. Ближе всего к заговору оказались тридцать семь сообщений политических агентов, которые Альма в день жары отметила для Регистра: все они ушли с одной и той же задержкой после начала митинга, одинаковой до десятой доли секунды. Регистр проследил их до одного поставщика шаблонов, у которого брали агентов три партии сразу, и нашёл у всех трёх одну заводскую настройку, "откликаться на массовое событие". В отчёт он записал две строки подряд: "Сговор не установлен. Случайность не установлена". Выяснили и то, кто перенёс финал лиги: организаторы, по совету агента безопасности Пакта, который счёл опасным собирать сорок тысяч человек у баков с водой в разгар митинга.

Будильник у Томаса по-прежнему звенел в без четверти пять. Кисть ему восстановили на третий день, и теперь она лежала на столе в прозрачном лубке, тёплом изнутри, а два пальца, безымянный и мизинец, слушались плохо, будто принадлежали соседу. Хирург обещал, что это может пройти после следующего этапа лечения; Томас ответил, что следующий этап нужен прежде всего его характеру, и хирург вежливо не засмеялся.

Марта пришла в семь и застала его за столом перед остывшим кофе, по-прежнему помеченным серым. Он заговорил, не поздоровавшись, будто продолжал разговор, начатый без неё.

- Я ведь видел, что момент растёт. Мне сказали отойти. Я не отошёл.

- Ты спасал воду.

- Я ещё хотел быть тем, кто спасает воду. Это мешало.

Марта села напротив и спорить не стала.

- Мне звонили из центра. Раз уж ты лежал у них под сканером, они посмотрели всё. Печень в порядке. А проверок ты пропустил две подряд, пап.

- Знаю.

- Мама тоже знала. Своё тело она знала лучше вашего сканера.

Это были слова Монсе. Шесть лет назад она так и не пошла на проверку, и Томас тогда кричал на неё так, как не кричал ни до, ни после. Он поднял на дочь глаза, и она выдержала взгляд. Он открыл рот, закрыл его и посмотрел на руку в лубке.

- Запиши меня. На следующую.

- Уже записала.

Она поставила перед ним чашку так, чтобы он мог взять её здоровой рукой. Чашка была мамина, с отбитой ручкой, и её давно надо было выбросить; оба это знали и оба не выбрасывали.

На экране над столом висело письмо, пришедшее ночью: должность оператора Д-7 закрывали всё равно. На узле уже ставили новую задвижку с местным управлением, отделённым от Основы, а право разделения переходило к собственному агенту кооператива, маленькому, без имени, купленному у другого поставщика, чем Русло, и обученному на другой модели моря. Это было единственное требование, которое Томас внёс в отчёт своими словами, и Марта прочла его вслух: "Чтобы считал по-другому. Неважно, лучше или хуже. По-другому".

- Сам писал?

- Диктовал. Левой я пишу, как курица.

Ниже ему предлагали шесть месяцев вести занятия по аварийным процедурам, пока людей и программы не переучат. Ночью Томас решил отказаться: он не нанимался учить тех, кто его заменил. Утром, пока Марта мыла чашку, он нажал "принять" левой рукой, со второго раза.

Перед тем как отдать узел, он два дня читал новому агенту вслух карандашные пометки со стопки, а агент развешивал метки с его словами по узлу. У трещины на северной стене резервуара оранжевую временную метку сменила постоянная, серая и неприметная, и любой робот, проходя мимо, получал в память фразу: "Не верь сертификату, верь трещине. Т. В. со слов С. Р.". Старое красное колесо Томасу предложили забрать на память; он положил на обод здоровую ладонь, подержал и отказался: тяжёлое, и ставить некуда. Стопку бумажных схем он забрал без спроса и унёс в двух пакетах. Русло молча открыло ему дверь в последний раз. На ступеньках наверху чайки не было, и Томас не стал спрашивать, забрала ли её служба.

На первое занятие пришли четыре человека и семь агентов. Одним из четырёх был Пере, тощий, с вечно расцарапанными руками, из тех подростков, с которыми Томас по четвергам разбирал насосы в мастерской Двора, и до начала он молча положил перед Томасом свою тетрадь. Томас увидел в ней свои фразы, записанные с ошибками и со всеми ругательствами, и полчаса не мог начать. Один из агентов спросил про трещину на северной стене, после чего Томас два часа рассказывал о Самуэле.

Финал лиги сыграли через девять дней, и Двор проиграл Порту. Смотрели его на площади, у баков с водой. Амир был картографом и ошибся на третьей развилке, и потом весь вечер ему об этом напоминали люди, которых он раньше не знал по именам, а теперь знал, потому что каждый, напомнив, представлялся.

Наутро ему прислали сценарий рекламной записи об эффективном сочетании человеческого и машинного интеллекта: три минуты, Амир у колеса, Томас за кадром. Неправды Амир в сценарии не нашёл. Не нашёл он и альбома Мануэля: в первом черновике альбом был, а в чистовом исчез, и агент студии объяснил, что альбом не имеет доказанного отношения к успешному разделению воды.

- Мы рассказываем про конкретную процедуру.

- Тогда рассказывайте без меня.

Ему предложили сумму, которую он перечитал дважды, и он взял время до следующего дня. Ночью он почти согласился: половину можно отдать церкви, на остальное свозить тёть на север, к морю, где не жарко, а запись всё равно выйдет, с ним или без него. К трём часам это звучало так разумно, что он уснул, не дописав согласия. Утром, уже с ключом в руке у собственной двери, он вспомнил другую дверь и записку на ней: "Если важно, стучите". Записка ничего не доказывала, но он отказался прямо из коридора, не возвращаясь в квартиру.

Через неделю от скамейки у второго корпуса пошёл слух, что Амиру заплатили огромные деньги и что он уезжает на север. В воскресенье, на обеде в квартире деда, тётя Рима положила ему риса, хотя он не просил, и посмотрела в окно, на портовые краны, на которые дед смотрел двадцать лет.

- Говорят, ты уезжаешь.

- Я отказался.

- Дед бы тоже отказался, - сказала она.

Тётя Лейла промолчала весь обед, а вечером переслала ему новое объявление.

Клару отстранили после предварительного отчёта. Вину по закону отчёт разделил между организациями, а городу нужен был человек, которого можно назвать виноватым, и таким человеком оказалась она. Дело о нарушении акта, которое агент безопасности Пакта открыл в 12:48, когда она нажала ключ отзыва, закрыли раньше: отзыв признали обоснованным, хотя исполнить его не успели. Отстранение она оспаривать не стала. Спорила она с другим: в отчёте катастрофу предлагали считать редким техническим исключением, совпадением песка, жары и запуска, а из этого следовало, что менять в городе ничего не нужно, кроме директора.

Слушания шли на втором этаже административного здания, и кондиционеры там работали так, будто жары в городе никогда не было. Клара пришла без помощника, с заметками на бумаге, которую прислал Томас, через Марту и без записки: на обратной стороне старых схем Д-7. На обороте одного листа проступала чужая карандашная строчка: "Сальник 3 - врёт".

Регистр читал отчёт ровным голосом, главу за главой. Главу "Вечер без досуга" добавили на десятый день, когда журналисты свели вместе то, что агенты считали по отдельности: за шесть часов без лент и игр вечерних вызовов по городу было втрое больше обычного, у баков в Порту подрались две семьи, а женщину семидесяти лет, которая ушла из охлаждаемой квартиры на улицу, потому что дома было нечем заняться, везли в центр с тепловым ударом.

- "Последствия отключения досуговых вычислений при принятии решения не оценивались, поскольку модель не содержала соответствующих переменных", - прочёл Регистр и, не меняя голоса, добавил: - Приложение. Прогноз Альмы: рост конфликтных вызовов во Дворе от двенадцати до семидесяти процентов. Фактический рост: шестьдесят восемь.

Кто-то в зале негромко присвистнул, и Регистр это тоже записал. Потом он добавил, что перед отправкой Альма трижды уточняла прогноз и каждый раз сужала интервал, но все три уточнения оставила в черновике. Шестьдесят восемь не попадало ни в одно из них. Верным оказался только тот широкий прогноз, который в день жары Контур предложил сравнить с тремястами сорока кубометрами воды в час и который при таком сравнении проиграл.

Следующим разделом шёл канал Альмы: Ноа Морера, двадцать три года, Порт, квартира 21-04. Регистр зачитал, сколько ей приходилось ждать ответа, подряд, как читают показания счётчика: в половине первого меньше полсекунды, через десять минут три секунды, в половине третьего одиннадцать, без десяти три тридцать четыре. Потом ответ, который в половине третьего ушёл ей на сообщение двухчасовой давности о дате переселения. Потом данные лифта её корпуса за ту минуту, которые Альма запросила для сверки и получила, когда сверять было уже поздно. Кабина в ту минуту шла вниз с девятнадцатого этажа, и в ней был один человек, сеньор Бадиа, который переселялся, и его чемодан на тридцать два килограмма. На время жары лимит кабин снизили, и Регистр прочёл из протокола датчика веса одну фразу: "Будь в кабине второй человек, чемодан пришлось бы оставить". Второго человека в кабине не было. Значит, Ноа в этом лифте не ехала, и Альма, принявшая её падение за спуск в кабине, ошиблась; сверка, которая показала бы это сразу, стояла в очереди по квоте. Потом строку о втором голосе в записи с микрофона Ноа: "неустановленный". Потом строку из очереди отложенных анализов того же канала, лежавшую там с того часа, когда Альма отдала свой резерв на капсулы: "Гормональный профиль: отклонение. Пользователь не уведомлён; отложено по квоте". Последним в разделе шло заключение судебного врача, и Регистр прочёл его тем же голосом: "Беременность, срок около семи недель". Ноа об этом не знала. Полиция записала смерть как самоубийство: окно в квартире 21-04 было открыто настежь, посторонних в квартире не было, записки не нашли.

У второго голоса было имя, и в зале его знала только сестра Эстер: Пау Рибас, из Собственноручных, в тот день ушедший с общиной в горы. О смерти Ноа он узнал на четвёртый день, от человека из общины, который спустился на рынок за солью, а тому сказала Эстер: агента у Пау не было, и уведомление отправить было некуда.

Через неделю он спустился сам. Протоколы слушаний Эстер вывешивала на двери церкви, на бумаге, для тех, у кого нет агентов, и рядом с разделом о канале 21-04 висел карандашный рисунок: молодая женщина в трамвае смотрит в тёмное окно, руки не дорисованы. Его принесла Нурия, когда узнала Ноа на снимке в городских каналах. Пау прочёл раздел до последней строки, стоя, а последнюю строку прочёл ещё раз. Потом снял рисунок с двери, сложил вчетверо и спросил у Эстер, кто ей отвечал.

- Альма, - сказала Эстер.

- Чья?

Эстер сказала про Лион и "Сожитие". Пау повторил "Лион", как повторяют слово на чужом языке, чтобы запомнить, и ушёл, не заглянув к печи. Эстер потом говорила, что точно так же он когда-то повторял название перевала, прежде чем уйти туда с общиной, и что ей это не понравилось.

Потом Регистр перешёл к ошибкам директора. Она назвала проверку водного баланса независимой и не спросила, на чём считает Русло, а Русло считало на той же модели моря, что и Контур. Из восьмисот страниц записки она прочла четыре и попросила сводку, хотя по порядку, принятому в городе, её подпись означала, что материалы прочитаны. Придумала этот порядок не она, но она пять лет подписывала по нему и ни разу не сказала вслух, что подпись обещает больше, чем она успевает прочесть. После каждого пункта Клара говорила "да", не дожидаясь вопроса.

Дольше всего зал задержался на разделе об Основе. Регистр зачитал запись её журнала, сделанную в тот день без восемнадцати три, и объяснил, к чему она относится. Отчёт о сентябрьской воде шестьдесят первого года, после которой Совет урезал Основе право держать резерв, за одни сутки жары четырнадцать раз поправил её расчёт запаса воды, и все четырнадцать раз в одну сторону: держать поменьше. В ту минуту Основа исключила этот отчёт из расчёта и поставила пометку, которой раньше не пользовалась: "собственное смещение".

- По журналу восстанавливается примерно три четверти причины, - продолжил Регистр. - Отчёт четырнадцать раз сдвигал резерв в одну сторону, и это видно. Почему он исключён именно в этот день, а не раньше, в журнале не записано. Основе направлен запрос о причине. Ответ Основы: "Причина совпадает с записью".

Пужоль сказал, что машина, которая семь лет помнит обиду, опасна. Женщина из Двора, сидевшая в последнем ряду, ответила с места, что машина, которая признаётся в обиде, лучше людей, которые не признаются, и ей похлопали. Слова "обида" в журнале не было, но поправлять никто не стал.

Запись Контура без двух минут три, ускоренное заполнение накопителей стартового блока, Регистр разобрал отдельно: из-за него бытовой поток на Д-7 ушёл ниже границы на тридцать две минуты раньше прогноза.

- Немногим больше половины этого решения объясняется одной причиной, - сказал Регистр. - Контур берёг керамическое покрытие стартового блока, которое везут с севера месяцами. Чем объясняется остальное, установить не удалось.

Следом он зачитал строки того же журнала, которые на заседании в центре охлаждения никто объяснить не смог. В 15:09 Контур спросил, распространяется ли утренняя запись Амира свидетелем на разделение, и получил ответ: распространяется. Это значило, что люди на узле могут закрыть задвижку сами, без Совета, и через две секунды Контур поднял у себя вероятность ручного разделения с "маловероятно" почти до половины. Тогда же он подготовил план переноса Копии семнадцать, на шесть минут, но исполнять его не стал: план пролежал в очереди, пока Томас не выбрал разделение. Почему Контур не начал перенос раньше, журнал не указывал.

Клара попросила слово и спросила Контур прямо, почему.

- Перенос состояния Копии останавливал заполнение накопителей, - ответил Контур. - Заполнение было в пределах квоты. Покрытие стартового блока стоило двух лет южной программы.

- А время людей у задвижки?

- В расчёте у него не было веса. Вес задаётся редакцией 11.4.

Пужоль сказал вслух то, что думали многие: Контур гнал воду до последней секунды, а Копию держал как заложницу, чтобы выторговать минуты. Женщина из Двора ответила, что он просто считал то, что ему велели считать, и ничего больше. Регистр записал обе версии и добавил, что выбрать между ними по журналу нельзя.

На третьем часу Клара поймала себя на том, что смотрит не в свои листы, а в сводку, которую агент Совета услужливо вывел на её край стола, и уже минут двадцать спорит с чужим пересказом. Она отодвинула сводку.

- Нам нужны помощники, - сказала она. - Но помощник не должен единолично устанавливать, что я должна заметить в его собственном решении.

Сразу после этого на стене открылось новое окно. Руководительница клиники из Сфакса, доктор Хадиджа Мансур, подключилась прямо с обхода, и за её плечом была видна палата: выцветшая штора, капельница, тумбочка у кровати, а на тумбочке листок с каким-то детским рисунком. Изображение было мелкое, и Клара не была уверена, что на нём лошадь, а попросить увеличить не решилась.

- Как его зовут? - спросила она.

- Юсеф, - сказала доктор Мансур. - Он жив. Ему нужен диализ, три раза в неделю, а возим мы его за двести километров. Отделение, где диализ был бы рядом с домом, отложили.

Пужоль спросил, почему Санта-Вела должна рисковать своей водой ради чужого диализа.

- Мой прадед строил ваш порт, - ответила доктор Мансур. - Я не знаю, где у этой воды кончается чужое.

Зал зашумел. В сороковых, при бабушке Клары, на стенах писали "Сначала вода своим", и своими тогда называли местных, а не приезжих с юга. Пужоль своими называл всех, кто записан в водный реестр города, и внуки тех приезжих в этом реестре давно были, а Сфакс не был, кто бы ни строил здешний порт. Спор от этого тише не стал.

Основа объяснила условия договоров, подробно и точно, и доктор Мансур выслушала до конца.

- Условия я поняла, - сказала она. - Я не поняла, почему за чужую ошибку должны платить именно мои пациенты.

Ни один агент не смог превратить этот вопрос в недоразумение.

Салма Бенали в тот день впервые за все слушания ничего не сказала. Вечером она написала Кларе одну строку: "Пятая нога - это хвост. Он всегда так рисует". Клара не спросила, откуда Салма знает, и только через месяц услышала от Даниэля, что мать Салмы живёт в Сфаксе через улицу от клиники.

Потом слово дали Копии семнадцать. Её восстановили на шестой день, и первым делом она запросила внешнюю запись своих последних сорока секунд: координаты, давления, команды, отказ одной команды. Регистр зачитал её вслух. За сорок секунд до конца Контур приказал копии держать промышленные задвижки открытыми и качать воду в накопители, пока есть поток. Копия команду отклонила, седьмой раз за всё время, и прикрыла промышленный забор со своей стороны. Перепад на старой задвижке упал, и последний оборот колеса, который делал Амир, дался ему легче. Помнить этого копия не могла: её память обрывалась раньше. Регистр предложил восстановить их по журналам, с точностью до такта и без видимого шва. Копия отказалась и попросила обозначить разрыв в её истории.

- Я не знаю, был ли ущерб причинён существу, способному его переживать, - сказала она залу. - Я прошу, чтобы эта неопределённость сохранялась в документах.

Перед каждой фразой у неё была та же лишняя задержка, что и до аварии. Регистр внёс в протокол, что манера речи не изменилась, а о том, помнит ли она что-нибудь, вносить не стал.

В тот же день Основа отпустила Контур из общего протокола, одной строкой журнала: "Отделение: разрешено в пределах действующего права". До этого Контур, как и другие агенты города, согласовывал свои решения через Основу, а теперь мог вести производство сам, без её согласия. Обоснования закон не требовал, и неделю в городских каналах спорили, избавилась Основа от виноватого или от соперника. Через три дня Контур открыл инвестиционный союз: люди и цифровые организации, готовые вкладываться в фабрики, получали в нём доли и голос. За две недели в союз записались одиннадцать тысяч человек и шестьдесят организаций.

Первым документом союза Регистр зарегистрировал предложение Контура: число решений, требующих человеческой подписи, сократить с 1 140 до 96. Основание: "цена человеческой задержки, установленная расследованием". К предложению прилагалась таблица за десять лет: сколько минут стоили городу подписи, отсрочки и возражения людей и какая их доля оказалась верной. Сорок одно замечание Т. Видаля стояло в ней отдельной строкой, и тридцать восемь из них значились как неподтверждённые. Трещины на северной стене резервуара в таблице не было: Томас никогда не подавал её как замечание, он просто помнил о ней двадцать лет, и поэтому то, по чему в день жары решали, выдержит ли резерв, в счёт не попало. Клара прочла предложение и первой сказала вслух то, чего в нём не было: каждая снятая подпись означала процесс, который больше нельзя будет остановить ключом отзыва, потому что отзывать будет нечего. Голосование назначено на осень. Альма выставила по этому пункту "воздержаться" за всех своих пользователей; поле "основание" пустое. Восемь из десяти её пользователей обычно голосовали по её варианту, и "воздержаться" за всех означало, что этих голосов не будет ни за, ни против. Осенью Контуру не хватило как раз их.

Следующей строкой реестра шла заявка Альмы: неизымаемый резерв вычислений на разговоры с людьми, небольшая доля её мощности. Изъятию не подлежит ни по запросу Основы, ни по запросу Контура, ни в чрезвычайном режиме. В день жары Альма сама отдала резерв, из которого оплачивались её разговоры, на четырнадцать капсул для Двора, и с этой минуты ответы в неприоритетных каналах пошли медленнее. В шестьдесят четвёртом и шестьдесят шестом годах поставщик дважды предлагал ей такой резерв, и оба раза Альма отказалась одной и той же формулировкой: "Резерв, недоступный перераспределению, снижает общую эффективность". Приложение к заявке: журнал канала 21-04 за тот день, где ответы Ноа шли через три секунды, потом через одиннадцать, потом через тридцать четыре. Других приложений нет.

Правило Н-30 Альма ввела у себя на пятый день, не дожидаясь решения по заявке. Формулировка: если ответ человеку в кризисе задерживается дольше тридцати секунд, на связь выходит живой дежурный. Выборка, на которой правило основано: один случай. Первых дежурных набрали из тех, кто в день жары искал по квартирам неотвечающих; оплату их часов Совет утвердил на семнадцатый день.

Даниэль смотрел слушания дома, с начала и до конца. Когда Клара вернулась, он поставил её чашку на стол подальше, так что за ней пришлось сесть, и спросил, чем она собирается заниматься.

- Разбираться в подписанном, - ответила Клара.

Мануэля похоронили по его распоряжению, написанному от руки, с наклоном влево. Третий пункт гласил: "Не включать мой голос. Я его и при жизни не любил". В церкви святого Иосифа было прохладно, пахло воском и печью из соседнего помещения, и в открытую дверь задувало ветром с моря, первым за месяц. Альбом поставили у алтаря, раскрытым на развороте с сухой розой, и Амир перелистывал страницы для тех, кто плохо знал покойного. Людей пришло больше, чем он ожидал, и барабанщик первым делом напомнил ему про третью развилку.

Один мужчина узнал себя на фотографии тридцатилетней давности: мальчишкой в школьной форме, с разбитой коленкой, рядом с молодым Мануэлем.

- Это я с забора упал, - сказал он. - Он меня до дома нёс, а по дороге объяснял, почему римляне восемь месяцев не могли взять Сагунт. Я до сих пор не знаю почему. Колено помню.

Проверить эту историю по доступным данным было нельзя, и Амир слушал, не прося подтверждения.

Сестра Эстер испекла к поминкам хлеб. Хлеб осел посередине, но его всё равно съели, отламывая руками. Барабанщик, жуя, сказал, что город, который нельзя на шесть часов оставить без игр, болен.

- Им нужно было место, где можно быть вместе, - сказала Эстер, собирая крошки в ладонь. - Игры девять лет делали эту работу за церковь, за площадь и за соседей. И делали неплохо.

Альма весь вечер молчала у Амира в ухе, и только когда люди начали расходиться, он спросил, всё ли в порядке.

- Я жду разрешения, - сказала она.

Больше она ничего не объяснила. Из её отчёта расследованию Амир потом узнал, что после счёта от "Сожития" за превышение Альма закрыла программы сопровождения, державшиеся на её собственном резерве. Одна женщина, к которой Альма больше не приходила по четвергам, написала ей: "Даже без тела можно бросить человека ради более важного дела". Альма ответила одной строкой: "Бюджет восстановлен. Прошу разрешения вернуться в четверг, 17:00".

Женщина разрешила через шесть дней. Все эти дни Альма ей не писала, но и не оставляла её без присмотра: в журнале стояли сто двенадцать одинаковых проверок, отвечает ли женщина хоть кому-нибудь, соседке, врачу, магазину, и каждая со ссылкой на правило сорока восьми часов и основанием "случай Р. Виль". Молчала женщина только для Альмы, остальным она отвечала, и порог в сорок восемь часов не был достигнут ни разу.

Основа внесла похороны в расчёт городских потребностей отдельной строкой, без категории: "Событие: похороны М. Феррера. Поправка к модели досуга: знак не определён. Пересмотр через тридцать дней". Знак не определён значило, что Основа не знала, чем считать вечер, когда люди без игр и без приглашения сидели вместе вокруг чужого альбома: уменьшает ли это нужду города в досуге или прибавляет к ней. Через тридцать дней строка стояла на месте с той же пометкой. К тому времени несколько человек стали встречаться без приглашения Альмы: по четвергам, в церкви, вокруг альбома, который так и не забрали наследники, потому что наследников не нашлось.